Мешки под его глазами стали темнее и глубже.

Щеки, обычно полные и румяные, слегка ввалились, придавая лицу нездоровый, сероватый оттенок. Даже его фирменный, идеально сшитый костюм-тройка выглядел помятым. Немыслимо для педантичного до мозга костей Журавлева.

— Ого! — присвистнул в моей голове Фырк. — Да его как будто всю ночь били! Или он всю ночь пил горькую!

— Проходите, — Журавлев махнул рукой на кресла. — Садитесь. Нам нужно поговорить.

Его голос тоже изменился. Пропала обычная напыщенность, елейность, фальшивая доброжелательность. Остался просто глухой, усталый голос уставшего человека.

Я молча сел в кресло напротив него. Кобрук, понимая, что ее роль сейчас — быть незаметным свидетелем, устроилась за маленьким приставным столиком в углу. Журавлев закрыл глаза и начал медленно массировать виски. Молчание длилось секунд двадцать — долгие, тягучие, гнетущие секунды.

Он собирается с духом. Ему предстояло сказать нечто, что шло вразрез с его натурой и гордыней.

Наконец, он заговорил, так и не открывая глаз.

— То, что я увидел сегодня в операционной…

Он сделал паузу. Затем открыл глаза и посмотрел прямо на меня.

Его взгляд был странным — в нем не было привычной враждебности, не было подозрительности. Просто пустой, усталый взгляд побежденного человека.

— Это было невероятно. Просто невероятно. За тридцать лет работы в Гильдии я присутствовал на сотнях операций. Видел работу лучших хирургов Империи — Мастеров-целителей из столичных клиник, профессоров из Военно-медицинской академии, даже дважды присутствовал на операциях, которые проводил личный лекарь Его Императорского Величества.

Он откинулся в кресле, уставившись в потолок.

— Но то, что сделали вы сегодня… Само по себе извлечение паразита из артерии — это уникальный случай, который войдет во все учебники. Таких достоверно описанных случаев в медицинской литературе — от силы пять-шесть за всю историю. Но то, КАК вы это сделали…

Я молчал, не показывая никаких эмоций, хотя внутри все было напряжено до предела. Я ждал. Ждал, где будет подвох. Такие, как он, не делали комплиментов. Они расставляли ловушки.

Журавлев медленно покачал головой, словно пытаясь отогнать наваждение.

— Этот… паразит… он же сам прыгнул вам в пинцет. Я стоял в трех метрах, за стеклом, и видел это своими глазами на большом мониторе. Это было похоже на… на какую-то форму целительской магии. Хотя я знаю из вашего досье, что вы не маг.

Не маг. Просто у меня есть ручной, невидимый бурундук-загонщик. Деталь, которую в досье почему-то не указали.

— А потом, — продолжил Журавлев, и его голос начал набирать силу от переполнявших его эмоций, — разрыв артерии. Я, честно говоря, подумал, что все, конец. Пациент умрет, вы провалились, можно писать рапорт о вашей профнепригодности и закрывать это дело. Но вы… вы просто заткнули разрыв пальцем и продолжили оперировать. Одной рукой! Вы наложили сосудистую заплатку, работая одной, чтоб её, левой рукой!

Его голос дрогнул. В нем прозвучала смесь профессионального шока и благоговейного ужаса.

— Вы знаете, сколько хирургов в нашей Империи способны на такое? Может быть, трое. Максимум пятеро. И все они — живые легенды с сорокалетним стажем. А вам сколько лет? Двадцать пять?

— Двадцать четыре, — ровным голосом поправил я.

— Двадцать четыре! — Журавлев всплеснул руками. — В двадцать четыре лет — техника и хладнокровие уровня Грандмастера!

Он наклонился вперед через стол, сцепив пальцы в замок. Его взгляд был прикован ко мне.

— Поэтому, Разумовский, я делаю то, чего никогда в своей жизни не делал. — Он произносил слова медленно, с трудом, словно выталкивая их из себя. — Я беру свои слова и свои действия в отношении вас обратно. Все. Полностью. Категорически.

В кабинете повисла мертвая тишина. Я услышал, как Кобрук в углу беззвучно открыла рот от изумления. Я же сохранял полную невозмутимость, хотя внутри все было напряжено до предела.

Журавлев, «цепной пес Гильдии», признает ошибку? Это не просто неожиданно. Это аномально.Как если бы крокодил решил стать вегетарианцем и пришел извиняться перед антилопами. Что-то здесь было не так.

— Вот это поворот! — раздался в моей голове восторженный визг Фырка. — Толстяк извиняется! На камеру это надо было снимать! В историю войдет!

— Мне тяжело это признавать, — продолжил Журавлев, потирая переносицу. — Господи, вы даже не представляете, КАК мне это тяжело. Моя гордость сейчас корчится в агонии. Но…

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах появилась новая, странная, почти фанатичная решимость.

— … но такому таланту, такому уникуму, как вы, нужно не палки в колеса вставлять, а всячески содействовать. Помогать. Расчищать дорогу от бюрократической шелухи и завистливых бездарей.