Борисова медленно подняла на него холодный, ничего не выражающий взгляд.

— О чем?

— Не прикидывайся дурочкой, — сержант лениво оттолкнулся от косяка и шагнул в камеру, прикрыв за собой тяжелую дверь. Атмосфера мгновенно стала еще более гнетущей. — Ты сама знаешь, какую информацию от тебя ждут. Старик хочет знать, что именно ты успела раздобыть.

— Ничего я не раздобыла, — Борисова отвернулась к стене, демонстрируя полное безразличие, хотя сердце у нее колотилось, как пойманная в клетку птица.

— Да ладно? — полицейский присел на корточки прямо перед ней, заглядывая в лицо. От него пахло дешевым табаком и властью. — И про Разумовского ничего не нашла? Про все наши дела в больнице?

— Я не дура, чтобы топить себя еще глубже, — процедила она.

— Значит, нашла. Успела, — удовлетворенно кивнул сержант. — Это хорошо. Но старику нужны информация. А она есть теперь только у тебя.

— Передам только лично ему! — отрезала Борисова, пытаясь перехватить инициативу.

Полицейский громко рассмеялся.

— Ты че, совсем охренела? — его голос стал жестким, ухмылка сползла с лица. — Не ты тут устанавливаешь правила игры! А он!

— Пусть вытаскивает меня отсюда! — Борисова вскочила с койки, в глазах ее сверкнула ярость отчаяния. — Я выполняла все его поручения! Он обязан!

— Вряд ли, дорогуша, — сержант медленно поднялся, покачав головой. — Ты облажалась. Попалась. А старик не любит неудачников. Так что тебя ждет только смерть. Несчастный случай в камере. Или самоубийство от глубокого раскаяния. Варианты есть.

Борисова побледнела. Волосы на ее голове буквально встали дыбом от ледяного ужаса. Она знала — это не пустые угрозы. Архивариус действительно мог организовать ее смерть прямо здесь, в следственном изоляторе, и никто бы даже не стал разбираться.

Сержант, выполнив свою миссию, уже направился к выходу, когда она, собрав последние остатки воли, окликнула его.

— Подожди!

Он обернулся, лениво приподняв бровь.

— Что, передумала?

Думай, Алина, думай! У тебя есть только один козырь. Один-единственный. Разумовский.

— А что если… — Борисова облизнула пересохшие губы, и ее голос стал низким, заговорщицким. — Что если есть девочка, которая знает больше положенного?

Весь вчерашний день я проспал, а вечер… вечер провел с Вероникой. Тихий и уютный.

Но все когда-то заканчивается и вот на следующее утро я сидел на кухне, за столом, а девушка хлопотала у плиты, раскладывая по тарелкам румяные, шипящие драники. Запах жареной картошки смешивался с горьковатым ароматом свежесваренного кофе, создавая ту самую простую, почти осязаемую атмосферу домашнего уюта, которой мне так отчаянно не хватало в этой, вечно спешащей жизни.

— Держи, — Вероника поставила передо мной тарелку с аккуратной горкой драников, рядом — маленькую пиалу с густой, деревенской сметаной. — И сырники на десерт. Нужно восстанавливать силы.

— Ты меня балуешь, — искренне улыбнулся я, подцепляя вилкой первый, обжигающе-горячий драник и щедро окуная его в сметану. Вкус был идеальным. Простым и настоящим.

— Она тебя балует! — раздался возмущенный, почти истеричный писк откуда-то сверху. — А где мое печенье?! Где моя законная доля за ночные подвиги?!

Я медленно поднял глаза.

Фырк, материализовавшись в самом неудобном месте, висел вниз головой на дверце навесного кухонного шкафа, отчаянно пытаясь своей крошечной лапкой подцепить и открыть ручку.

— Тут должно быть печенье! Я чувствую запах! Оно там! Я знаю!

Бурундук, поняв тщетность своих усилий, ловко перепрыгнул на соседний шкаф, оттуда — на открытую полку со специями, сбив при этом тяжелую керамическую солонку. Раздался громкий стук.

— Что это упало? — Вероника, стоявшая спиной к нам, обеспокоенно обернулась.

— Солонка, — я встал и, подняв ее с пола, поставил на место. — Наверное, плохо стояла. Морковка ночью, скорее всего, уронила.

Морковка, мирно дремавшая на подоконнике, недовольно дернула ухом, но глаз не открыла.

Фырк тем временем, оставив в покое печенье, обнаружил на столе сахарницу и с восторженным писком нырнул в нее головой, вынырнув через секунду отряхнулся как будто был весь в сахаре и лизнул кусочек.

— Рафинад! Тоже сойдет! Хоть что-то!

Вероника села напротив меня, налила себе кофе и с какой-то новой, задумчивой нежностью посмотрела на меня.