Для Карнажа, когда он подступил к порогу дома, где он был некогда так счастлив счастьем, о котором предостерегал не только старый Киракава, дождь незримой рукой прозвучал по крышам звуком струн старой гитары, что частенько ему приходилось слышать где-то в углах многочисленных харчевен. Тогда тоже не было видно неискусного исполнителя, что мог играть и просто от нечего делать, а не душой, как утверждали многие романтики. Ценной казалась сама попытка поделиться тем, чего нельзя достать из кармана или не нужно остеречь надежной цепью от воров. И не заметно искусен он или нет, трезв или пьян… Он просто дарит и все, а медяк на стаканчик дешевого вина сам плюхнется на пол, под босые мерзнущие ноги, и не заметишь чьи именно пальцы разжались.

Был час, когда Феникс стал одинок, как ворон под дождем, ютящийся на сухой ветке под облезлым умирающим деревом с жиденькой листвой на сломанной кроне. После обрыва счастья, нелепого, но ожидаемого, предсказуемого всей логикой, что есть на свете, и все равно нежданного. Тогда, когда не нужно больше строить жесткую мину, стремясь сохранить лицо под взглядами высокородных снобов на балу, в старой харчевне, заливая разбитое сердце, когда пьян как сапожник и все равно сидишь и…, черт возьми, видишь и слышишь все и вся из-за проклятой привычки, что когда-то вбили в тебя надежнее гвоздя в крест сына Создателя! Когда ничто не дает забвения, усталость еще не берет тренированное тело, а сердце рвет и плачет, оставляя щеки сухими. Когда свеча на столе сжалится и прольет восковую слезу для тебя на холодной заре за окном. Когда, наконец, остаешься один в общей зале, и даже хозяин, убрав пустую кружку из-под твоего носа, валится на кровать без задних ног. И становится еще хуже… Словно не придумано было ни берега, ни дна для той раны, которая там, под грудной клеткой где-то… наверное, если не глубже.

Образы встают перед глазами только в книгах — это красиво, а сказанные в запале слова звучат в ушах уже позже, когда с кем-то делишься и приукрашиваешь все, наверняка оттого, что, как ни стараешься, не можешь донести до слушателя в точности того, о чем говоришь, а бродишь все вокруг да около… Как можно рассказать о том, для чего не придумали даже слов, а тот, кто утверждает наоборот — лжец? Каждый переживет это по-своему… потом, но сначала он погрузится в одну и туже со всеми пучину, где равно страдают и богач, и бедняк.

Действительно страдают ли они? Наверняка, если иногда хочется умереть — то бишь оборвать что-то мучительное, ведь Бездна обещает великое Ничто без возврата. Проклятие на голову того, кто посчитает это слабостью. Стремление туда само собой перечеркивает возможность возникновения некоей внутренней «пустоты», о которой можно услышать от таких страдальцев. Но пустота и одиночество разные вещи. Что-то незавершенное остается. Чувство обиженного дитя, которому не додали тепла и ласки наверняка схоже… Чувства не взрослеют, они просто перестают быть робкими и застенчивыми. Становятся решительными, иногда лживыми, обманывая не пойми кого, то ли обладателя, то ли жертву. Скрываются и вдруг вырываются наружу, словно при детской игре в прятки. Странное дело…

«Ловец удачи» задрал голову и стоял некоторое время у порога, давая струйкам воды сбегать по лицу. Рука протянулась и взялась за дверной молоток. Тот был на самом деле легче, просто усталая конечность еле поднимает, и глухой удар сотрясает дверь.

Роксана подбежала к двери и открыла. То, что она увидела на пороге, вмиг обрушило все, что она задумала сказать, еще и ругая себя за то, что, как девчонка, заранее строила разговор, напрочь забывая о даре взрослых импровизировать и лицемерить. Чародейка вздрогнула, когда рука в порванной перчатке протянула ей перья и залитый кровью клочок бумаги, очевидно, с рецептом.

Стоило немалых трудов разжать скрючившиеся холодные пальцы, словно у мертвеца. Мысль прожгла сознание неприятной ассоциацией и предположением.

Роксана собралась — надо быть тверже.

— Благодарю. Кошелек на столике, — с запинкой ответила она и показала куда-то внутрь, — Вон там. Заходите и берите, сударь. Если хотите, располагайтесь и отдохните с дороги?

Ну что за глупость! Плевать, само с губ сорвалось, само и улетучится.

Чародейка решительно направилась к лестнице. Постоянная боль не отпускала ее ребенка вторые сутки. Он не маленький — все понимает, наверное и то, что умирает, и его мученические глазки пронзали сердце матери так, как не способен ни один клинок во всем мире и за гранью тоже.

Обернулась. Бросила испытующий взгляд, как заклятие.

Подошел, взял, сунул за пазуху… Отлично, теперь убирайся. Хотя нет, еще ненадолго останься. Надо поглядеть за тобой вот таким, с деньгами, чтобы запомнить получше.

Кто же его так порвал, или что? Но без жалости. Он себе еще костюм справит и наверняка такой же: удобный, теплый, из кожи, черный, — так крови засохшей не заметно. Или потому, что жизнь в тени красит в свой цвет образ всякого, кто греется под ее крылом на Материке. По ворону и воронята, не иначе.

О нет! Вот пошатнулся… Куда, там же стекло!

Упал… До порога двух шагов не хватило. Столик в щепки, дорогая ваза, конечно, вдребезги.

Ну же, поднимайся, проклятый ты дурень! Кто просил себя так изводить? Сейчас будет как в сопливых романах, так? Жалость и прочее, страдалец, мученик. Какая чушь! Поднимайся!

Роксана спустилась, тряхнула его за плечо — бесполезно. Как колода повалился, хотя бы дышит, но тяжело. Весь холодный… как покойник, право же.

Волшебница повернулась к лестнице, поднялась на пару ступеней. Посмотрела на руку, которую запачкала в крови о перья феникса. «Ловца удачи» тоже ощипали изрядно.