– Хорош! – заметил, наконец, в упоении Тульчинов.

– Очень хорош-с! – отвечал повар.

– Уши-то, уши! точно у какой-нибудь красавицы; а лапки? право, у иной дамы ручки не бывают так нежны. Ну, а что наш барашек? не пора ли его?

– С недельку надо еще обождать-с, зато будет – сливки! – глубокомысленно отвечал Артамон Васильевич.

– Ладно, ладно, подождем, изволь, Артамон Васильич! Ну, а что ты мне дашь сегодня позавтракать? я вот моцион сделаю; что-то вкус не…

Но старик не договорил: он, стал чмокать губами и, наконец, радостно сказал:

– Лучше, гораздо лучше! а вот Карлуша совсем было испортил мне аппетит… ну, да вот прогуляюсь. Смотри, Артамон Васильевич, полегче что-нибудь.

Тульчинов отправился к калитке. Увидав башмачника, прислонившего голову к стене, он коснулся его своей палкой и сказал:

– Что, заснул?

Башмачник вскочил, и они, наконец, пошли.

– Тише, тише! куда бежишь? – поминутно говорил старик башмачнику, не поспевая за ним, но, убедившись, наконец, что нет возможности обуздать его, кликнул извозчика.

В нескольких шагах от дома горбуна башмачник вскочил и побежал, показывая извозчику, чтоб ехал за ним.

Калитка была не заперта, крыльцо также. Тульчинов и башмачник свободно вошли в прихожую, потом в залу, где некогда горбун принял в первый раз Полиньку. Здесь Тульчинов приостановился, покашлял; но никто не выходил им навстречу. Они пошли далее и миновали несколько комнат, закрытых ставнями с вырезанными сердцами, сквозь которые проникал дневной свет, дававший возможность видеть разнохарактерную мебель и вещи, наполнявшие комнаты: бронзовые часы, картоны, огромные кипы книг, перевязанные веревками.

– Сколько нужно было ему пустить по миру семейств, – с грустью заметил Тульчинов, – чтоб загромоздить так свои комнаты!

Продолжая подвигаться вперед, они очутились в темном и длинном коридоре; долго шли они и, наконец, увидали дверь, не совсем плотно притворенную.

– Послушай, – сказал старик башмачнику, – не входи туда; я буду один говорить с ним.

Он заглянул в дверь и увидел комнату, которая поразила его страшным беспорядком: бумаги были разбросаны по полу; между ними валялся разбитый фонарь; на письменном столе лежала шинель, стояли две догоравшие свечи, боровшиеся с дневным светом, проникавшим сквозь щели спущенных стор. Перед столом сидел горбун; лицо его выражало сильную внутреннюю тревогу; он держал в руке небольшое колечко и не спускал с него глаз. Услышав шорох за дверью, горбун сердито спросил:

– Кто там?

Погрозив пальцем башмачнику, Тульчинов смело вошел в комнату.

Горбун быстро вскочил с дивана и с удивлением посмотрел на Тульчинова, который оглядывал его с ног до головы презрительным взглядом. Горбун смутился, потупил глаза и, поклонившись, с холодной учтивостью спросил:

– Чем я обязан чести видеть вас у себя?

Тульчинов молчал. Он пристально смотрел на портрет, висевший над диваном. На портрете была изображена красивая молодая женщина в верховом платье. Позолоченная рама была очень искусно сделана и украшена гербами.

– Это как попало в твои руки? – строго спросил Тульчинов, указывая на портрет.

Горбун злобно посмотрел на портрет и молчал.

– Чтоб сегодня же он был снят, – повелительно сказал Тульчинов, не спуская глаз с портрета.

– Могу вас уверить, что, кроме меня, никто не входит сюда, – робко произнес горбун.

– Тебе-то и не должно его видеть! Да и как мог попасть к тебе фамильный портрет? а?

– Он был заброшен: я…

Тульчинов усмехнулся.

– Заброшен? Ты, пожалуй, скажешь, что и деньги, которыми ты набил свои карманы в их доме, были тоже заброшены.

– Вы, кажется, изволите знать, – отвечал горбун, сдерживая злость, исказившую его лицо, – что не я, а, напротив, у меня было взято.

– Я чту память…

– Замолчи и не трудись высчитывать свои добродетели, которых ты никогда не имел! – сказал Тульчинов и, указав на портрет, повелительно прибавил: – Чтоб завтра же он был отослан по принадлежности!

Тульчинов прошелся по комнате, остановился перед горбуном и, не спуская с него глаз, спросил:

– Скажи, зачем ты держишь у себя девушку?

– Какую девушку?

– Ты не знаешь? ну, я скажу тебе: ту, которую подлым обманом завез в свой дом. Говори, где она?

– Вот как справедливы все ваши обвинения, – отвечал горбун. – Обмана никакого не было, девушку я не увозил. Она точно была здесь… по доброй воле… и уехала, когда ей вздумалось. Теперь она давно дома.

– Лжешь! она у тебя: со вчерашнего дня ее нет дома.

– А если и нет, чем же я виноват? Может быть, она у кого-нибудь ночевала, – с цинической улыбкой прибавил горбун.