Настя открыла после первого же звонка. Она стояла на пороге, в потертых спортивных штанах и водолазке с выцветшим яблоком на груди, и смотрела на Анну сонными покрасневшими глазами.

— Здравствуй. Мне можно войти?

— Да, конечно. Проходите.

Девушка посторонилась, пропуская знахарку в дом.

Атмосфера жилища подействовала на Анну успокаивающе. Воздух наполнял покой. Уютная комната, приглушенный мягкий свет лампы на потолке, сухое тепло — приятно контрастировали с сыростью и холодом улицы.

— Хотите чая?

— Да, спасибо.

— Садитесь. Я сейчас принесу.

Настя ушла в кухню. Знахарка опустилась на стул, размышляя над тем, как повести разговор. Она понимала, что дела на ферме плохи — об этом говорил вид девушки, ее глаза. Бессильное отчаяние, скрывающееся за ними.

«Она на развилке. И чаша ее вот-вот переполнится»

Настя вернулась, держа в руках поднос с чашками и печеньем. Они вместе переставили их на стол и уселись по разные стороны. Девушка вопросительно посмотрела на свою гостью.

— Как дела у Глеба? — спросила знахарка.

— Не очень. Там все болеют, только он один еще держится.

— Он рассказывает, что там происходит? Кроме болезни.

— Да.

Настя пересказала знахарке последний разговор с Глебом. Тоска и ужас, немного отпустившие ее, вновь вернулись, подступили к глазам, выдавливая наружу слезы. Она рассеянно промокала их салфеткой и продолжала говорить. Знахарка слушала молча. Пустота — безвольная, пугающая пустота сидела перед ней, будто что-то вырезали, забрали у этой девушки, и ей нечем было себя наполнить. Анне это чувство было знакомо. Она жалела девушку и одновременно радовалась. Пусть Настя мучается, пусть переживает, но здесь она в безопасности. И боль разлуки, и беспомощность — лишь отголоски той настоящей опасности, которая угрожает ей на ферме.

Чай остыл. Никто так и не притронулся к нему. Настя посмотрела на знахарку.

— Становится хуже?

— Да.

— Я чувствую себя отвратительно! Как будто я предала его.

Анна накрыла ее ладонь своей.

— Нет. Ты не предала. Ты делаешь то, что можешь сделать. Глеб прав — он хочет, чтобы ты была в безопасности. Так ему спокойнее. Ты должна ему в этом помочь.

— Да. Должна. Только вот чувство такое — гадкое.

— Я хочу кое-что тебе рассказать.

— О нем?

— Не совсем.

Настя слушала историю, добытую Федором, как слушают в программе новостей репортаж о Гвинее Бисау. Наверное, она так до конца и не восприняла сказанное — сработали внутренние фильтры. Ей понадобиться время, чтобы осознать и принять новую информацию. Понадобятся силы.

Вторая часть рассказа взволновала девушку гораздо больше. Узнав, что журналист приедет, что он решительно настроен бороться с напастью, настроен что-то делать — она оживилась. Слова знахарки вторили ее собственным ощущениям, говорившим ей — не все еще потеряно, еще можно бороться. Есть еще время.

— Надо рассказать ему! Я сейчас позвоню!

— Конечно.

Настя сходила за телефоном и, остановившись посередине комнаты, нажала кнопку набора номера. Анна наблюдала, как девушка приложила трубку в уху, как участилось ее дыхание, а свободная рука стала теребить прядь волос.

«Она сильно переживает, бедняжка»

Настя переступила с ноги на ногу и нахмурилась. Отняла трубку от уха и снова нажала кнопку.

— Что-то не так?

— Связи нет. Аппарат выключен или находится вне зоны действия сети. Вот опять! Черт!

— Что это значит?

— Не знаю. Может, батарейки сели.

— А он может позвонить тебе сам?

— Да. Он звонил.

— Ну что ж — тогда будем ждать.

Настя села на стул и обхватила руками голову. Знахарка погладила ее по волосам.

— Федор приедет завтра утром. Приходи.

Девушка кивнула.

— Позвони мне, если что-то случится. Я буду дома.

— Да.

Знахарка ушла, а Настя еще долго сидела за столом, глядя на чашки с остывшим чаем и промокая салфеткой слезы. За окном раскатисто прогрохотало. Она думала о надежде. О том, что настоящее предательство по отношению к Глебу — это потерять надежду. Она уже сделала это один раз, но больше такого не будет. Теперь она не одна. Вместе они что-нибудь придумают. Непременно. Обязательно.

Глеб вошел в дом и закрыл за собой дверь. Его трясло от холода, зубы клацали, не попадая один на другой. Он ругал себя последними словами за слабость. Не хватало теперь и ему заболеть. Да еще так глупо. Растирая побелевшие руки, он направился на кухню.

«Нужно выпить чего-нибудь горячего. Чаю».

В проеме двери, ведущей к комнатам первого этажа, маячил темный силуэт дяди. Тот сидел на полу у входа в комнату дочери. Услыхав шаги, он обернулся.

— Глеб! Подойди…