Вслед за ними вошли двое милиционеров.

— Братцы, не могу терпеть! Дайте хоть что-нибудь! Христом-богом прошу! Ну будьте людьми! — причитал раненый, привалившись к одному из санитаров.

— Нельзя тебе больше — загнешься совсем. Ты потерпи. Сейчас подействует, и полегчает.

— А вдруг они заразные? — не унимался тот. — О Боже, как больно!

Он перестал причитать и хрипло зарыдал, держась здоровой рукой за бок.

— Терпи, парень! — приказал один из милиционеров. — Давай, рассказывай, что случилось. Реветь потом будешь!

Пострадавший закашлялся, и тут же заорал, схватившись за шею. На губах выступила кровь и тонкой струйкой потекла на стол.

Ной смотрел на эту сцену широко раскрытыми глазами. Он весь застыл от ужаса, к горлу поднялся тугой комок. Он сжал переплетенные пальцы, чувствуя, как лоб покрывается холодной испариной, а глаза заволакивает туманом.

— Подыши, — послышался возле самого уха шепот Танка. — Глубоко и медленно.

Ной послушался. Раненый тоже немного успокоился и заговорил хрипло и глухо, будто у него заложило нос.

— Мы спустились вдвоем. Андрей и я. Наряд на шесть двадцать. Кабель не прозванивался. Спустились и пошли по проводу. Далеко уже ушли. А потом…

Он судорожно вздохнул и снова закашлялся.

— Спокойно, Фома, спокойно, — вновь заговорил милиционер. — Не время сейчас. Там люди в опасности.

— Да. Да… Ну вот, мы шли. Темно там. Фонарь метра на четыре только бьет. Андрей первым шел. Понимаете — за секунду! Раз — и нет его. Только что спину ему мог тронуть, а тут как закричит из темноты! Я фонарь направил — он на полу, а они вокруг. Белые, голые, аж кровь стынет!

Он задрожал и снова зарыскал глазами.

— Один из них на меня уставился. Потом зажмурился и, как сидел на карачках, так и бросился. С ног меня повалил и давай рвать. Как собака вцепился! Зубами, когтями — я думал, надвое раздерет.

— Почему он тебя отпустил? — спросил Караско.

— Не знаю. Отпустил и все. Я потом приподнялся, вперед посветил, а там никого — ни гадов этих, ни Андрея. Унесли они Андрюшу. С собой… С собой забрали. Я к теплице пошел. Там ближе.

— Они за тобой не увязались?

— Бог миловал. Сгинули.

— Это правда, — сказал милиционер. — Он один был.

— Вы видели, как он вылезал? — настаивал Караско.

Милиционер нахмурился.

— Нет.

— Ясно. Ладно, опиши их.

Караско повернулся к Мамочке. Она кивнула и приготовилась рисовать.

— Ну, давай.

— Описать… Так. Описать. Да я толком не рассмотрел — темно там. И…

— Сколько их было?

— Штуки четыре, не меньше. Может, еще были в темноте.

— Мужчины или женщины?

— А пес их знает! Худые очень. Бледные.

— Одеты во что?

— Да голые вроде. Только грязные. И еще — мокрые. И воняло от них — смердело просто. Люди, а на людей не похожи.

— Волосы были?

— Волосы? Были. Такие… черные.

Ной слушал эти путаные описания и ничего не понимал. О чем он говорит? При чем тут тараканы? Или эти люди там — эти существа — и есть тараканы? Голые… В коллекторе отрицательная температура. Кто может ходить голышом при отрицательной температуре?

Мамочка быстро работала карандашом. Шуршала бумага.

Вопросы о внешности сыпались и сыпались один за другим, и, казалось, им не будет конца.

— Глаза? Глаза большие — темные… Рот? Тонкий, будто вовсе без губ… Руки — длинные. Твердые. И ужасно холодные… А пальцы…

Ной едва сдерживал тошноту.

— Ладно, — сказал, наконец, Караско. — Достаточно.

— Я вот только никак в толк не возьму, откуда они вообще там взялись? — раздраженно сказал милиционер. — Коллектор всегда под замком.

Он посмотрел на раненого. Тот притих и понуро разглядывал покалеченную руку.

— Вы дверь за собой заперли?

— Да. По инструкции. Чтобы не сунулся кто.

Ушки подошел к шкафам для документов, выдвинул ящик и вытащил план. Некоторое время он молча изучал его, и, наконец, сказал:

— Есть. Боковой ход.

Он ткнул пальцем в бумагу.

— Узкий какой-то, — с сомнением произнес милиционер.

— Сантиметров двадцать в диаметре, — сказал Ушки. — Им хватит. Пластиковая труба, если схема не врет.

— Да как же хватит? Там и ребенок не пролезет! Они что — резиновые что ли?