Шрифт:
Власов приказал уцелевшим солдатам прорываться малыми группами. Ему самому не удалось пересечь линию фронта. Долгое время — сырыми и душными ночами, знойными днями — он в сопровождении вернейших из помощников блуждал по лесам и болотам. От запаха разлагавшихся трупов становилось нечем дышать; голод изводил их — это было просто пыткой. Единственное, чего хватало в изобилии, так это времени. И Власов попытался прояснить для себя некоторые вещи, додумать до конца то, что ему раньше все как-то не удавалось. Служба, профессия, карьера — это была его жизнь, теперь наступил момент подвести некий итог. Ему вдруг стало отчетливо видно то, что раньше он вольно или невольно отодвигал от себя, то, от чего отстранялся: ошибки правительства, произвол властей, террор, бессмысленное принесение в жертву тысяч и тысяч людей, как происходило это под Киевом и теперь на Волхове. [30] Он не находил выхода для себя. Может быть, застрелиться? Из-за кого? Из-за Сталина?
30
После пленения Власов не однажды описывал события сражения на Волхове. Приведенная здесь версия основывается на сведениях, полученных из неопубликованной работы фон Деллингсгаузена и в ходе бесед с Борманном, Фрелихом, Кромиади и Штрик-Штрикфельдтом.
Власов продолжал скитаться, ожидая уготованного ему судьбой. Возможно, какой-то шанс перейти линию фронта еще имелся. О сдаче в плен он как-то не думал. За несколько недель его отряд сократился до Марии, начальника штаба армии Виноградова и денщика последнего. [31] Когда голод стал особенно невыносимым, они пришли просить хлеба на одинокий хутор. Положение к тому моменту стало совершенно безнадежным, и они решили отдать себя на милость селян. Может быть, крестьяне согласятся спрятать их и будут подкармливать, пока немцы не уйдут подальше и пока не появится возможность перейти линию фронта.
31
Согласно послевоенным показаниям М. И. Вороновой, в числе последних в группе вместе с ней и Власовым оставались шофер Погибко и боец Котов (Военно-исторический журнал. 1993. № 5. С. 36). — Прим. ред.
11 июля Власов и Мария зашли в небольшую лесную деревушку Туховежи, тогда как Виноградов с денщиком решили попытать счастья в соседнем селе Ям-Тесово. Все знаки различия они сняли. Шинель свою Власов отдал Виноградову, который был ранен, страдал от лихорадки и которому поэтому все время было холодно. В деревне Туховежи староста согласился помочь и поместил их в лишенный окон сарай пожарной команды, а потом донес немцам. Восстановить дальнейшие события помогает рассказ переводчика германского 38-го корпуса Клауса Пёльхау, который повествует о странных обстоятельствах пленения Власова:
«На рассвете 12 июля офицер разведки корпуса капитан фон Швердтнер разбудил меня, сказав, что прошлым вечером около села Ям-Тесово двое патрульных застрелили Власова, тело которого надо опознать. Несмотря на несколько скептическое настроение, — мы уже несколько недель искали Власова и не раз и не два звучали ложные тревоги, — мы отправились туда немедленно. Когда проезжали через Туховежи, русский староста попросил нас взять двух партизан, которых поймали накануне вечером, когда они пришли просить хлеба. Поскольку нашей задачей было опознать убитого, мы обещали заняться партизанами на обратном пути.
В Ям-Тесово, куда перенесли тело, командир стоявшей там части доложил о взятии в плен легко раненного денщика убитого. Первым делом мы решили допросить пленного, подтвердившего, что он и правда был денщиком Власова. Как он сказал, вместе с поварихой Власова они несколько недель бродили по лесам в надежде перебраться через фронт к своим. Голод время от времени вынуждал их заходить в села, где, как они предполагали, не было немцев. Так же они поступили и на сей раз, однако в них стали стрелять, и Власов погиб. Что же случилось с поварихой, денщик не знал.
На трупе была шинель генерал-лейтенанта, сходились и прочие приметы, даже золотой зуб, значившийся в «ориентировке на поимку». У нас не было оснований сомневаться, что перед нами не Власов, и мы, заполнив соответствующие документы, передали тело для погребения. Сделали донесение в штаб корпуса по рации.
На обратном пути мы уже проехали Туховежи, как вдруг вспомнили о задержанных партизанах. Мы вернулись, и староста подвел нас к зданию, которое было заперто, но оставалось без охраны. Мы поставили двух солдат с автоматами перед входом, а когда староста открыл дверь, я прокричал по-русски в кромешную темноту, чтобы все, кто находится там, выходили наружу. Кто-то немедленно откликнулся басом на ломаном немецком:
— Не стреляйте, генерал Власов!
Затем в проеме появился человек, удивительно похожий на того, похоронить которого мы только что распорядились. На нем была офицерская форма без знаков различия, и он протянул мне документы в тонкой сафьяновой коже с личной подписью Сталина, которые подтверждали, что перед нами заместитель командующего Северо-Западным фронтом [32] и 2-й ударной армией. Затем он достал из кармана брюк бельгийский пистолет и протянул его капитану фон Швердтнеру. Когда я спросил, что за женщина рядом с ним, он ответил, что она повариха. Я сказал ему, что мы только что опознали одного убитого как Власова и что особой приметой являлся золотой зуб. Власов указал на свой золотой зуб, находившийся на том же месте, как и у убитого, и предположил, что тот, должно быть, начальник его штаба, полковник Виноградов, внешне чем-то похожий на него, Власова. Мы все еще не были полностью убеждены, и на обратном пути капитан фон Швердтнер задавал ему множество каверзных вопросов, ответы на которые рассеивали наши сомнения.
Высказывания Власова позволяли сделать вывод, что он осознал безнадежность своего положения и предпочитал плен самоубийству. Он спросил, должен ли был генерал, по мнению немцев, в подобной ситуации застрелиться. Швердтнер ответил, что сдача в плен не есть позор для генерала, который до последнего момента вел в бой свои войска и сражался. В штабе корпуса сначала не хотели признавать нашего пленного за настоящего Власова. Но все встало на свои места, когда якобы денщик Власова признался, что просто хотел защитить генерала, а на самом деле являлся денщиком Виноградова. На следующий день мы под надежной охраной отправились в штаб 18-й армии в Сиверскую. Генерал-полковник Линдеманн, командующий армией, непосредственный оппонент Власова в боях на Волхове, принял Власова вежливо, как подобает. Генералы подробно обсудили ход сражения». [33]
32
Так в тексте. — Прим. ред.
33
Факты подтверждаются данными, полученными от фрау Марго фон Швердтнер и штабного врача Вернера Хеннинга в письме к автору.
Глава III
Политический разворот кругом
15 июля 1942 г. на станции Сиверская Власов попрощался с Марией, которую отправляли на работы. Самого его два фельджандарма под началом лейтенанта Эрнста Штеена сопровождали в Лётцен в Главное командование сухопутных войск (ОКХ). [34]
Во время поездки Власов все больше молчал. Он, судя по всему, пребывал в состоянии глубокой подавленности, хотя и не утратил интереса к происходящему, так как наблюдал за всем очень внимательно. Свое оцепенение он сбросил только во время остановки в Эйдткунене, где проводилась обязательная дезинфекция для очистки от вшей. Толчком послужила группа маленьких девочек в ярких летних платьицах, которые, ведомые воспитательницей, проследовали мимо, распевая песенку. Тронутый зрелищем Власов непроизвольно схватил за рукав сопровождающего. Мирная сценка позволила разогнать царившие в его душе на протяжении последних дней и недель переживания; когда дети прошагали дальше, в глазах его появились слезы. Начиная с этого момента он все больше и больше улыбался. На пути через Восточную Пруссию он, рассматривая поля, деревни, пасущийся на лугах скот, вдруг с явным одобрением воскликнул:
34
Oberkohimando des Heeres — Главное командование сухопутных войск, в противоположность Главному командованию Вермахта (Oberkommando der Wehrmacht), т. е. вооруженных сил в целом. — Прим. перев.
— Германия — хорошо! [35]
17 июля Власов с сопровождающими прибыл в Лётцен. Спустя несколько дней генерала отправили в Винницу, где с начала летнего наступления находилось ОКХ и куда перевели лагерь дознания. Учреждение данного института, созданного без ведома высокопоставленных лиц, было одобрено графом Клаусом фон Штауфенбергом, возглавлявшим II отдел административного управления Генерального штаба.
Комендантом лагеря являлся прибалтийский немец, капитан Эгон Петерсон, который славился умением завоевывать доверие вверенных ему пленных. Как и все офицеры в отделе иностранных армий Востока, он выступал против «восточной политики» (Ostpolitik). В лагере обычно размещалось от восьмидесяти до ста особо отобранных пленных, с которыми, по меркам того времени, обращались очень хорошо: генералам предоставлялись отдельные комнаты, тогда как, скажем, полковники обычно жили в одной комнате по двое или трое. При этом все получали положенное в немецкой армии пищевое довольствие. [36]
35
Из рассказа Эрнста Штеена автору.
36
Из беседы автора с Эгоном Петерсоном и из письма последнего.
Власов встретил в лагере и других высокопоставленных офицеров Красной Армии. Вполне понятно, что многие пленные, несмотря на тревогу за будущее, поначалу рассматривали плен как своего рода внутреннее освобождение. Постепенно у Власова возникла тесная дружба с полковником Владимиром Боярским, который, будучи начальником штаба, а позднее и командиром 41-й стрелковой дивизии, попал в плен раненым. Боярский, импульсивный, но умный человек, был фанатичным патриотом России. Он заявлял о своей ненависти к советскому режиму и считал возможным для свержения его воспользоваться немецкой помощью, однако честно предупреждал, что готов сотрудничать, только если целью Германии будет освобождение России, но никак не ее завоевание.
Ему и Власову были отчетливо ясны существовавшие возможности для свержения режима. Они знали, какие настроения преобладают среди офицеров Красной Армии, и понимали, что большинство из них будет выполнять свой долг. Ситуация могла бы, однако, коренным образом измениться, если бы вместо немцев они оказались перед русским национальным правительством и русской освободительной армией, которая имела бы основания притязать на право представлять национальные интересы России.
После такого рода обсуждений 3 августа 1942 г. они подготовили меморандум, [37] в котором заявляли, что большинство населения и армии с радостью воспримет перспективу свержения сталинского режима — принимая во внимание, что Россия будет рассматриваться (Германией) как равноправный союзник. Для достижения данных целей они предлагали организовать «Центр по созданию Русской армии». Только такая освободительная армия, ведущая борьбу за интересы России, позволит избежать опасности быть заклейменными как предатели.
37
Dаllin A.Op. cit. S. 569, fn. 1.