Вот развилка, колонка, три молодых тополя, листья которых серебрятся, напоминая звездопад… Даша свернула к хате. В окнах свет. Слышен приглушенный разговор. Она толкнула калитку. Когда не надо, так обязательно будет заперта! Принялась на ощупь снимать со штакетника проволочное кольцо. Пальцы не слушались, кольцо упрямилось, гнулось, но не снималось. Даше не хватило терпения, она перемахнула через забор, кинулась к терраске. На секунду остановилась перед ступенями, посмотрела в окно и тотчас увидела Юру.

Воронцов в голубой рубашке и наплечной кобуре сидел за столом и разливал в стаканы водку. Лицо его было расслабленное, румяное, глаза усталые. Напротив, подпирая голову кулаком, методично жевал Шурик. Он был в майке, усеянной мелкими дырочками, будто в Шурика стреляли дробью. Взгляд участкового словно приварился к сковородке, на которой дымилась горка жареной картошки. Воронцов наполнил стаканы, поднял один и протянул его Шурику.

– Не бери дурного в голову, – сказал он.

Шурик взял стакан, но тотчас с грохотом опустил его на стол и заревел, как раненый медведь:

– Всю жизнь! Всю жизнь, Юрий Василич, эта сука мне испортила! Всю душу вымотала! Я к ней по-человечески, а она лгала мне! Лгала, змеюка!

– Все женщины змеи, Шурик. И твоя не стала исключением, – спокойно ответил Воронцов и, обмакнув перо лука в соль, откусил сочную белую головку.

У Даши все чувства и мысли вдруг растворились, как пар. Она уже не знала, куда ей идти и что делать. Медленно поднялась на терраску, постояла в темных сенях, повернулась к выходу, опять сошла на ступеньку и остановилась. Сейчас девушку можно было сравнить с яхтой, у которой испортился компас, да ветер утих, и вся команда померла, и стоит она, горемычная, посреди океана, и слабые волны облизывают ее борта. «Что ж это он говорит! – подумала. – Зачем продолжает обманывать Шурика?»

Тут за ее спиной распахнулась дверь, и на терраску вышла бабуля. Она взяла со стола банку с солью и лишь затем увидела Дашу.

– А я уж тебя заждалась! – сказала она. – Ходи вечерять!

Дашу пригласили – она зашла. В первой комнате было душно, на полную громкость работал телевизор, транслировали футбольный матч.

– Я тебе на печи постелила, – виновато сказала бабуля, выставляя на стол чугунок. – Ничего? А на диване Шурик ляжет…

Даша пожала плечами. Ей было все равно, где ей постелили.

Даша села за стол. Аппетита не было, но она все же выложила на тарелку вареную картофелину и стала разминать ее вилкой. Ей не хватало воздуха. Громкий голос комментатора раздражал. Каждая минута ожидания была пыткой.

Даше хотелось отшвырнуть от себя тарелку, вскочить из-за стола, без стука зайти в соседнюю комнату, схватить Юру за руку и вывести в сад. И слиться с тенью яблони, где так благоухают сладкие паданцы, и воздух чистый и прохладный, и луну закрывает матовое облако, и мерцают, как росинки на солнце, тихие звезды. И крепко поцеловать его в губы, пахнущие луком и водкой, а потом вести его всю ночь до рассвета по влажным лугам – прочь, прочь из этой деревни, где все спуталось, смешалось, перевернулось кверху дном…

Даша встала, подошла к двери, из-за которой раздавался громкий голос Шурика, и распахнула ее.

Свет лампочки показался ей нестерпимо ярким. В нос шибанул тяжелый запах табака. Юра медленно повернул голову и посмотрел на Дашу так, словно видел ее первый раз в жизни. Шурик держал в руке стакан; по-видимому, Даша своим появлением прервала его тост про неверных жен и вымотанную душу.

– Уйди! – невнятно произнес он, роняя изо рта крошки хлеба, и махнул рукой. – Кыш!

Воронцов отвернулся и потянулся вилкой к салу, порезанному кубиками, на которых налипли кристаллики соли.

Даша с силой захлопнула дверь и выскочила из хаты во двор. Хлипкая калитка распахнулась от удара ее ноги. Выйдя на улицу, Даша сняла босоножки и, не сдерживая слез, во весь дух побежала к туманному саду, где под навесом стоял огромный, высокий, как Эверест, сеновал.

Ночью она часто просыпалась и шарила рукой по сену.

Участковый сидел на диване, опустив босые ноги на пол, и чесался. Выглядел он неважно. Ему не хватало воздуха, и он тяжко, со стоном, вздыхал, крутил головой, снова чесался и снова вздыхал.

– Нельзя же столько пить, – пробормотал он.

– К жене иди, – посоветовал Воронцов. – Пусть рассола тебе нальет.

Следователь брился компактной немецкой электробритвой на аккумуляторах. Тонкая сетка легко скользила по его щекам, и кожа отливала чистотой и здоровьем. Он смотрелся в маленькое зеркало без рамки, наклеенное прямо на обои, крутил головой, вытягивал губы. Потом плеснул в ладонь дорогого одеколона из черного пузырька и освежил лицо.

– Не, не пойду! – нахмурившись, ответил Шурик. – Конец семье… Я уж все мосты сжег…