Через десять минут он вышел из ванной с мокрыми волосами, благоухающий ее мылом. Молча, сохраняя на лице бесстрастное и отстраненное выражение, будто погруженный в какие-то думы, он начал одеваться. Дреа наблюдала за ним, впитывая в себя каждую пядь его тела. Она ждала, когда же он наконец взглянет на нее. Благодаря ему за последние несколько часов она испытала такой мощный накал чувств, какого еще не случалось в ее жизни. Между прошлым и настоящим пролегла четкая граница – все, что было до встречи с этим мужчиной, представлялось ей в каких-то тусклых, серых тонах, а по другую сторону этой линии все было расцвечено самыми яркими и сочными красками.

Дреа выжидала, но он молчал. Она ждала, уверенная, что он, закончив одеваться, все же посмотрит на нее и скажет… Что скажет? Она не знала, что ей нужно, чтобы он сказал, и уже знакомая ей щемящая боль снова начала подниматься в груди, боль, грозившая полностью завладеть ею. Оставаться с Рафаэлем Дреа больше не могла, она хотела… Боже, она хотела этого мужчину. Ее желание было столь мощным, что она не могла в полной мере оценить глубину и силу этого чувства.

Не сказав ни слова, он повернулся к двери, и Дреа в панике резко села на кровати, прижимая простыню к груди. Он просто не мог уйти от нее также, как Рафаэль, уйти, словно она ничего не значит, словно сама она пустое место.

– Возьми меня с собой, – выпалила она, глотая постыдные жгучие слезы.

Взявшись за ручку двери, он замер и наконец, слегка нахмурившись, обернулся к ней.

– Зачем? – сказал он с каким-то недоумением в голосе, будто не мог взять в толк, с чего это ей пришла в голову такая странная вещь. – Одного раза хватит. – И вышел, а Дреа осталась неподвижно сидеть на постели. Он передвигался так бесшумно, что она не слышала звука открываемой или закрываемой двери, но чувствовала его и точно знала ту минуту, когда он покинул квартиру.

Вокруг нее сомкнулась мертвая, гробовая тишина. Дреа сознавала, что нужно что-то делать, но действовать было выше ее сил. Она могла лишь одно – сидеть, едва дыша, созерцая развалины, в которые в одночасье превратилась ее жизнь. Ее просто поимели. И не только в буквальном смысле.

Покинув пентхаус Салинаса, киллер не воспользовался лифтом, а бесшумно направился к лестничному пролету и спустился на четыре этажа вниз. Вытащив из кармана ключ, он отпер дверь роскошных апартаментов, которые снял на пару месяцев. Надо же ему где-то жить, а он, даже часто переезжая с места на место, любил комфорт. При необходимости он мог – и не только мог, но так и поступал – долго терпеть неудобства, но сейчас был не такой случай. Кроме того, его забавляло, что он живет прямо под носом у Салинаса.

Тишина окутала долгожданным одеялом. Лишь оставаясь один, он полностью расслаблялся. Комнаты были пустыми, но не потому что он не мог себе позволить купить мебель, а потому, что любил свободное пространство. Ему было где спать и на чем сидеть. У него был телевизор и компьютер, полностью оборудованная кухня. Больше он ни в чем не нуждался.

Съезжая с этой квартиры, он все вокруг протрет растворителем, чтобы уничтожить отпечатки пальцев, а всю имеющуюся у него мебель подарит какому-нибудь благотворительному фонду. Квартиру оставит чистой, словно его здесь и не было, – ведь он профессионал.

Кое-что из одежды придется взять с собой, хотя обычно одежду он, как и мебель, использовал недолго, надевал от силы несколько раз, а потом сдавал их куда-нибудь. Так что если какой-то очень зоркий эксперт и отыщет ниточку, ускользнувшую сначала от его, киллера, внимания, а затем и от внимания службы по уборке помещений, и если сыщику улыбнется какая-то колоссальная удача, которая выведет его на след убийцы, то эту ниточку нельзя будет идентифицировать ни с одной вещью из его гардероба.

Ахиллесовой пятой киллера был компьютер. Но без него было невозможно готовиться к выполнению задания, поэтому приходилось делать все возможное, чтобы свести риск к минимуму, – периодически стирать всю информацию с жесткого диска и, заменив его новым, уничтожать. Подобные меры предосторожности отнимали много времени, но являлись неотъемлемой частью его работы и не вызывали в нем раздражения, он просто делал свое дело, и все.

Путешествовал он налегке и передвигался быстро. Ни к кому и ни к чему не питал сентиментальной привязанности, а потому он был свободен как ветер. Что до людей… к ним он относился, в общем, также, как и к вещам, – то есть как к явлениям временным. Были в его жизни люди, которых он любил на расстоянии, но никто не вызывал в нем сколько-нибудь сильные эмоции. Он даже никогда не злился, считая это пустой тратой времени, – если дело плевое, просто уходил; если оно требовало решения, то решал проблему спокойно и эффективно, не теряя времени понапрасну на беспокойство о том, что будет потом.

К своей работе он относился без лишних эмоций. Он просто делал то, что умел. Киллер знал себя и принимал таким, как есть. Он не чувствовал того, что чувствуют другие. Ничто не трогало его глубоко, сильные чувства были ему недоступны, а потому ничто не властвовало над его мыслями. Он был очень умен и силен физически, обладал молниеносной реакцией и великолепной координацией, что свойственно всем очень метким стрелкам. То есть он по всем параметрам как нельзя лучше подходил для избранной им профессии.