На Стайвесант-сквер мы обнаружили стрелявшего по голубям мексиканца. Бедняге просто хотелось есть. Однако УНП, как здесь именует себя полиция, относится к стрельбе в плотно населенных городских районах без всякого одобрения, и вскоре Педро, арестованный, уже разместился на заднем сиденье нашей машины. И это дало мне великолепную возможность проверить мою теорию о существовании интональных взаимоотношений между испанским мексиканцев и голландским африкандеров. Я записывал каждое произносимое им слово посредством «трефузии», запатентованной мною системы фонетической стенографии.

– Черт, извините, мистер, страх до чего пожрать захотелось. Оформлять будете? Так я вам сразу скажу, я незаконный иммигрант. Грин-карты нету. Но только если вы меня назад в Мексику отошлете, мне там выйдут полные кранты. Зятек мой, он в Акапулько большими делами заворачивает, вот он меня и угрохает. Очень вас прошу, мистер, отпустите, а? Пушку заберите, а меня отпустите, я больше шуметь не буду, слово даю.

Я не мог не перебить его:

– Простите, не могли бы вы повторить слово «пушка», у вас очень интересный звук «у». Кстати, меня зовут Дональд.

– Капитан, мне чё, обязательно в одной машине с психом сидеть? Пошку ему повтори. Кто этот гринго, капитан, чё он наделал? Убил кого?

– Попридержи язык, латинос. Это профессор Трефузис, и он мой друг. А, черт. Опять вызов. Кто-то захватил на этой улице винный магазин. Десять-четыре, машина 59, мы на месте, начинаем работать. Иисусе, да их тут трое. 59-й срочно требуется подкрепление. Вы, двое, оставайтесь в машине.

Из винного магазина вышли три страховидных молодых бандита в вязаных шлемах. Каждый держал в руках по дробовику, и, едва капитан выпрыгнул из машины, они открыли беспорядочную стрельбу. Наше ветровое стекло просто осыпалось, и мы с Педро мигом сообразили, что нам лучше выбраться на улицу, чем изображать сидячие мишени.

– Хватаем пошки и рвем когти, профессор. Ты бери шокер, а я «магнум».

– Вы, двое, назад в машину. Я с ними по-своему…

Грянул выстрел, и капитан Донахью схватился за ногу.

Педро выпустил две пули, и двое грабителей повалились на мостовую. Вдали уже завывали сирены, говоря нам, что помощь близка, однако последний из преступников, еще остававшийся невредимым и вооруженным, сидел в укрытии, выкрикивая оттуда испанские непристойности. Я беззвучно подползал к нему по-пластунски, благодаря небеса за то, что провел несколько лет в бойскаутах, – а ведь прежде я считал те годы потраченными впустую. Наконец я подобрался к преступнику так близко, что различил неровные, быстрые звуки его дыхания. Тогда я и сам сделал глубокий вдох и произнес твердо и ясно:

– Ну-с, молодой человек, бросайте ваше безобразное оружие и выходите с поднятыми руками – немедленно, слышите?

Свирепый проблеск белых зубов – вот все, что я смог разглядеть в темноте; гротескный металлический щелчок – все, что смог расслышать. Это злодей взвел курки дробовика. Я прыгнул вперед и нажал на спусковой крючок странного устройства, которое забрал из машины. Треск и жужжание электричества, а следом тупой, тошнотворный удар – последний грабитель, лишившись чувств, рухнул на землю.

Мы с Педро сидели в машине «скорой помощи», которая стремительно несла капитана Донахью к больнице Святого Тимоти.

– Ну, мужики, не знаю, что и сказать. Уж я позабочусь, чтобы ты получил за это медаль, Педро. Ну а ты, профессор, эй, ты…

– Эй, ты, ты, ты! Просыпайся! Это автобус, а не ночлежка, понял? Хватит дрыхнуть! Конечная, выходить пора. Давай выкатывайся!

Боже мой, какие сны способен насылать этот город. Какие сны! Примите уверения в моей любви.

Эту статью заказал мне Джонатан Мидс, ставший ныне известным ресторанным критиком и кинодокументалистом. В то время он был редактором отдела в журнале «Татлер», которым руководил Марк Боксер. Мидс подбирал для рождественского номера статьи на тему «То, чего люди не делают». Он позвонил мне и спросил, существует ли что-либо такое, чего я не делаю. Гевин Стэмп, Брайан Сьюэлл и другие уже написали для него по статье о том, почему они никогда не смотрят телевизор, не водят машину, не ездят куда-либо отдыхать и так далее. Единственное, что пришло в голову мне, – это мое полное сексуальное воздержание. С тех пор я много чего натерпелся от этой статейки. Каждый интервьюер непременно спрашивает меня о моем «целибате». Каждый, кто пишет обо мне, жалуется (и, полагаю, имеет на то все основания), что я «вечно распространяюсь» о моем сексуальном воздержании. Что же, сам виноват. И – для протокола – я остаюсь в этом смысле таким же чистым, каким был, когда писал эту статью, то есть в 1985 году.

Если помните, лорд Хэйлшем [80] посылал в этом году видным членам правительства письма, в которых сообщал, что очень и очень не одобряет «занятия сексом». Мы с Квинтином можем спорить годами – нам, к примеру, так и не удалось прийти к согласию по поводу Джона Денвера, [81] – однако в том, что касается секса, мы держимся единого мнения.

Я не «занимался» – относительно Хэйлшема ничего сказать не могу – сексом вот уж четыре года. Началось это у меня не с осознания достоинств воздержания и не с вынужденной моей неприступности, вызванной тем, что никому я был и не нужен. Я, может быть, и похож скорее на масляное пятно, чем на картину маслом, но думаю, что, если бы мне потребовались интимные отношения, я смог бы получить их бесплатно. Красную карточку я показал совокуплению по причинам чисто утилитарным: причиняемые им неприятности, неудобства и досады значительно перевешивают любые мгновенные всплески удовольствия, легкости и успокоения. Простая калькуляция счастья.