— Куда ты?

— Да куда ж, — в город, к нему. Раненый он тяжело, чуть живого довезли. Может, без рук, без ног. Как тот «самовар». В лазарете лежит.

— Значит, поедешь?

Люба удивленно уставилась на Тимоша.

— А то как же?

— Поедешь к нему?

— Да как же не поехать? В лазарете он, раненый, разве не сказала, — она продолжала сновать по хате, что-то разыскивая, не могла найти, то и дело поправляла сползавший на плечи платок, движения ее стали суетливыми, судорожными.

— Господи, ну что же такое, да где ж я дела? Ну, зачем ты пришел? — Она забыла уже, что только сейчас, минуту назад обрадовалась Тимошу. — Ну, что ты стоишь над душой. Господи, что вам от меня надо!

Она выпроводила его из хаты, увидела узелок на завалинке, обрадовалась, ухватилась за него, точно крылось в нем что-то важное, словно был для нее точкой опоры.

— Ну, вот, ну, теперь всё хорошо…

— Поедешь?

Она строго, осуждающе взглянула на него и ничего не ответила.

— Тогда и я поеду с тобой.

— Зачем? Не надо, — испугалась она, — грех какой!

— Поеду. Что ты будешь делать одна в городе? Где станешь искать? Там сотни лазаретов.

— Не надо, любый, — кинулась она к Тимошу, — у меня там люди есть. Примут, помогут. На железной дороге, на воинском дворе, люди знакомые, — она старалась говорить спокойно, а глаза плакали, — уходи, прошу. Господи, где ж силы взять!

— Я не могу тебя оставить, пойми. Ну, как я тебя оставлю? Хоть до города провожу, — злое ревнивое чувство, обида за бабью покорность, и крепкое, насмерть решение ни за что, никому не отдать.

— Ладно, ступай. Я приду к поезду.

Она глянула на него умоляюще, хотела что-то сказать, но поняла, что не отступится, опустила голову. Наталка еще в воротах встретила Тимоша.

— Иди скорее, мама спрашивали.

— Что такое?

— Не знаю. Наверно, что-нибудь важное.

— Прасковья Даниловна приехала?

— Да нет, они не приехали.

— Из города что-нибудь?

— Та может, из города, — и крикнула в хату, — мама, Тимошка пришел. Ма-ама-а!

Матрена Даниловна не откликнулась.

— Ма-амо-о! — снова позвала Наталка и снова никто не откликнулся. Наталка побежала в хату и тотчас появилась па крыльце.

— Ну, ты смотри! Только что была и уже нету, — она удивленно оглядывалась по сторонам.

— Ну, ступай, скорее. Достань из погреба глечики. Мама просили.

— Сама достанешь. Я в город спешу.

— А тебя ж мама спрашивали. Наверно, из города кто-нибудь приехал.

— Из города? — подскочил к ней Тимош. — Что же ты молчишь?

— Да ты же не слушал…

— Кто приехал?

— Не знаю. Мама, наверно, знают. Они просили молоко достать, надо ж гостей нагодувать.

— Давай, скорей, где твои глечики!

— Да в погребе ж. У нас погреб глубокий. Я боюсь.

— Хорошо, пошли скорее.

Наталка побежала впереди, послушная, притихшая. Проворно открыла дверцу, а потом еще и ляду.

— Вот сюда, Тимошенька. Ты полезай, а я тут постою, подожду. Только осторожно, не обломи ступеньки. Драбынка у нас тоненькая, дивчачья.

Погреб оказался добрый, глубокий, да еще из ямы ход в закутки — сам хозяин когда-то начинал строить, надеясь разбогатеть. Лесенка была тощая, несомненно, другой уже рукой собранная, перекладинки где гвоздями приколочены, а где перехвачены сыромятным ремешком, берестовые жерди так и ходят ходуном.

— Ты ж там осторожно, Тимошенька.

Наконец, нога коснулась сырой земли, что-то осыпалось, хлопнуло. Тимош споткнулся и чуть не растянулся на песке. Запах укропа, залежавшейся прошлогодней огородины, с детства знакомый дух погреба наполнял всё.

— Ну, где твои глечики?

— Там, дальше, под стенкой.

— Ничего тут нету.

— Да под щепкой, говорят, правее.

— Кадушки тут и больше ничего.

— Ой, какой ты бестолковый. Ну, смотри на меня. Смотришь?

— Смотрю.

— Ну, а теперь повернись. Повернулся?

— Повернулся.

— А теперь иди прямо.

— Ничего тут нету. И вообще, отстань со своими глечиками. Полезай сама. Мне в город надо.

— А ты доставай глечики и поезжай себе. А то ж мама просили…

— Нет тут никаких глечиков.

В погребе что-то осунулось, грохнуло. Потом наступила тишина.

— Тимоша! — Наталка прислушалась. — Тимоша, где ты?

— А черт его знает где. Что-то зазвенело.

— Ой, не перекинь молоко!

Снова тишина.