Маленькая калиточка вывела его на пчельник к прозрачной сажелке сзади высокой стены собора. Здесь было старое кладбище и виднелись старые могильные плиты и пошатнувшиеся памятники. А дальше шла кругом видная сквозь зелень сада белая монастырская стена.

Утреннее солнце, церковный звон, тихие фигуры монахов, журчащая вода в святом колодце и солнечные тени на древних могильных плитах придавали всему выражение глубокой тишины. А эта белая стена монастыря точно ставила преграду для всего мирского, беспокойного и тревожащего.

И Митеньке показалось хорошо, в его новом состоянии, жить в таком отрезанном от мира месте. Только бы не надо этих церквей с божеством.

Он сел на старую могильную плиту, наполовину ушедшую в землю и поросшую мохом.

— Размышляешь? Это хорошо, — сказал неслышно подошедший сзади Валентин.

— Нет, просто так сижу, — сказал, покраснев, Митенька.

— Это тоже хорошо, — сказал Валентин, садясь рядом на плиту.

— Как это на тебя похоже! — заметил Митенька. — Если есть — хорошо, а нет — у тебя тоже хорошо.

— Что ж тут такого? Ум принимает как истину утверждение факта и потом отрицание этого факта также принимает как истину.

— Ну, а в данном-то случае?

— Что в данном случае?

— Да почему хорошо было бы, если бы я сидел и размышлял?

— Место хорошее. Хороший масштаб для оценки вещей дает, — отвечал Валентин, показав на могильные плиты.

— А почему было бы хорошо, если бы я не размышлял?

— Потому что, значит, прочный человек, если можешь сидеть на этом камне и ни о чем не думать. Люблю монахов, — сказал Валентин, как всегда ответив вскользь на вопрос и переходя к другому. — Всегда они выбирают для жизни и смерти красивые места. Прожить жизнь в красивом месте хорошо: останутся хорошие воспоминания о земле. И хорошо, что стеной отгородились. Я пожил бы тут.

— Как странно! — сказал Митенька. — Я сейчас думал о том же. Только бы без этого божественного и без звона.

— Нет, звон необходим, — возразил Валентин, — я люблю, когда много звонят колокола. Жизнь кажется тогда священной и торжественной. Я бы на всех деревьях колокольчиков навешал. Земля любит звон. И монахом охотно бы сделался, — продолжал он. — Вставать до зари, зажигать свечи под каменными сводами, жить, когда на земле все еще спит и только бодрствуют в небе одни звезды… Хорошо! — сказал, еще раз оглянувшись, Валентин. И, указав рукой на вившихся у могильных цветов бабочек, прибавил: — У них все тут есть и все вместе: радость жизни с ее неведением и смерть с познанием всего. — И как бы про себя проговорил задумчиво: — Да, смерть — познание всего. Им бы сюда вина побольше и женщин.

— Как ты можешь говорить такие вещи!.. — сказал Митенька и даже испуганно оглянулся. — Неужели тебя самого-то не оскорбляет?

— Чем оскорбляет? — спросил Валентин, вглядываясь в надпись на плите.

— Несоответствием между такой вольностью и…

— Божественным?… — подсказал Валентин. И прибавил: — Все божественно. Человек когда-нибудь поймет это.

— Вот и получится вместо монастыря свинство.

— Ну, свинства не получится, — сказал Валентин. — Нет, женщины и вино в монастыре необходимы. А то здесь смеху и веселья совсем не слышно. Целая половина урезана. Все торопятся и делают не по порядку. Полная тишина будет и без того там.

— Я заметил, — сказал Митенька, — что ты жизнерадостный человек, а часто говоришь о смерти.

— Ну как же часто, я не говорю. А если и говорю, то это естественно: смерть — познание всего и верный масштаб для оценки вещей.

Он наклонился к могильной надписи и долго вглядывался в нее.

— «Соня Бебутова, скончалась 17-ти лет в 1840 году». Ей сейчас 91 год. Но в то же время ей так и осталось 17. Пройдет 1000 лет, ей все будет 17. Сроки, очевидно, только для земной жизни, потому что никому в голову не придет сказать, что ей 91 год. И там, наверное, лежат среди костей ее волосы, такие же молодые и шелковистые, как сорок и шестьдесят лет назад.

Он перевел взгляд на другие кресты и старые памятники под березами и долго смотрел на них; потом как-то странно оглянулся по сторонам.

— Что ты смотришь? — спросил Митенька.

— Говорят, что узники после долгого пребывания в заключении, выйдя из тюрьмы, любят возвращаться с воли, чтобы еще раз взглянуть на нее.

— Ты к чему это?

— Просто так, пришло в голову. Ну, пока пойдем отсюда, — сказал Валентин, встав и оглянув еще раз кладбище. — Хорошо! — сказал он. — И хорошо то, что человек эти врата, ведущие туда, украшает цветами. В других местах тело сжигают и пепел ставят на полочки под номерами. Это уже хуже.

Он вышел с кладбища и как-то особенно тихо и осторожно притворил за собой калиточку.

Кузнецы провозились с коляской до вечера. Митрофан с Ларькой присутствовали при этом.

— Вот чертовы мастера-то! — сказал Митрофан, показав на свою окровавленную рубаху. — Чисто поросенка резал! Заместо того чтобы кольца на ось нагнать, он сварил ее просто, да и ладно.

Кузнец на это ничего не ответил и, сунув ось в горн, стал раздувать мех.