Существовал точно беспроволочный телеграф. Все политические новости доходили сюда с невероятной быстротой. Нехорошо рассказывали о царе и царице. Говорили, что министры получили от немцев миллиард, чтобы морить народ голодом и затягивать войну, дабы побольше мужиков было побито.

Всё больше и больше приходило с фронта дезертиров, которые прятались в овинах и ригах. Они говорили, что солдаты ружей не отдадут и народ всё возьмёт в свои руки.

Неожиданно появился солдат Андрей, который славился прежде на деревне озорством. Подействовал ли на него фронт или что другое, но его нельзя было узнать. От озорства не осталось и следа. Он похудел, глаза смотрели зорко и зло, когда разговор заходил о войне… Он не стал прятаться и совершенно открыто ходил по деревне, никого не боясь.

— Что ж, не боишься, что поймают-то? — спросил кто-то.

— Теперь нам бояться нечего. Скоро нас будут бояться.

— На ближнего руку не подымай, — сказали старушки.

— Верно, за что их обижать, — отозвался Фёдор. — Иные есть люди хорошие, правильные.

— Люди-то правильные, — заметил Андрюшка, — только разжирели на нашей крови.

— Это хоть верно, — согласился по обыкновению Фёдор. — Есть лиходеи не хуже нашего Житникова, что и говорить, — таких стоит.

— Бить никого не надо, — кротко сказал Степан-кровельщик, — а разделить всё по справедливости, чтобы никого не обижать.

Фёдор в нерешительности оглянулся на Степана.

— Вот это правильно, — сейчас же согласился он.

Андрюшка покосился на него.

— Что ж, думаешь, они тебе кланяться да благодарить будут, когда ты отбирать у них начнёшь да по справедливости делить?

— Бог покарает, — погрозил Софрон, кивая в пространство своей седой головой, — чужое ребром выпрет.

Фёдор в нерешительности оглянулся на Софрона.

— У нас рёбра крепкие. Вы сидите тут и ничего, окромя своего навоза да тараканов, не видите, — продолжал Андрюшка, — а я везде побывал. Мы, слава тебе господи, образовались. Умные люди научили… Вы все думаете, что от господа бога так заведено. Что всё помещикам, а нам ничего? Теперь мы попросим поделиться.

— Вот придёт урядник и заберёт тебя со всеми потрохами, — сказал из угла бабий голос. — Вся твоя прыть и соскочит.

— Всех не заберут.

— А может, как-нибудь ещё по-хорошему обойдётся, — сказал опять нерешительно Фёдор.

— Что ж, — проговорил спокойно Андрей, — можно и по-хорошему, если хочешь. Можешь отказаться от своей доли при дележе, вот у тебя совесть и будет чиста. А наша совесть уж таковская, мы твою долю возьмём за твоё здоровье.

— Зачем же отказываться? — сказал испуганно Фёдор. — Я против этого не говорю, я только чтоб людей не обижать.

— Вот тогда и не обидишь. Как сидел в своей тараканьей избе на десятине с четвертью, так и останешься при них. Так и запишем.

И Андрей сделал вид, что вынимает из кармана книжку, чтобы записать.

Заветренная шея Фёдора покраснела, и он почти испуганно сказал:

— Чего записывать-то раньше сроку! Я к разговору только…

— То-то вот — к разговору. Разговоры разные бывают.

— Нам и то мужики с войны писали, чтоб мы податей не платили. Всё, говорят, скоро кончится.

— Возьмёшь лычком, заплатишь ремешком, — проговорил, ни к кому не обращаясь, старик Софрон, скорбно покачав сам с собой головой.

— А, ты всё ещё тут каркаешь? — обернулся к нему Андрей.

На деревне всегда бывало несколько мужиков и баб, которые ходили к помещикам на домашние работы — на стирку и уборку, помогали прислуге в торжественные дни, когда людей не хватало, — и были на положении деревенских друзей дома.

Они пили в передней чай с куском праздничного пирога, с ними разговаривали о домашних и семейных делах, как со своими людьми, они же приносили все новости.

Если помещики или помещицы были попроще, они крестили у мужиков детей.

У Житниковых было несколько таких. Тётка Клавдия имела постоянную потребность жаловаться кому-нибудь на свою жизнь, и поэтому у неё была непрекращающаяся связь с деревней.

Она в невероятном количестве крестила на деревне детей и была связана узами кумовской дружбы почти с каждым домом.

И одна из таких сейчас же прибежала к Житниковым и рассказала тётке Клавдии, о чём говорили мужики, рассказала, что пришёл солдат Андрюшка, что скоро конец будет всему — будут делить помещичью землю и имущество.

Тётка Клавдия ахнула. Её жёлтое лицо побледнело.

Она сейчас же позвала свою приятельницу в комнаты, и, когда все, встревоженные её видом, глотая от испуга в пересохшем горле слюну, по её предложению сели, она сказала:

— Вот Катеринушка сейчас рассказала…

И передала весь рассказ Катерины.

Катерина же, в полушубке и тёплой шали, кивала головой на каждое слово тётки Клавдии, подтверждая правильность передачи её рассказа.

Житников сидел, испуганно слушая, и его короткая шея постепенно наливалась кровью. Даже уши стали красные.