Был даже правый член думы, благообразный старичок с широкой седой бородой и седыми волосами, державший голову несколько набок, как будто он прислушивался к чему-то.

Лиза, встречая гостей, не давала мужчинам целовать руки, а как передовая женщина и демократка ограничивалась рукопожатием.

Хозяин сиял особенным радушием. Он встречал каждого гостя в передней, вводил его в гостиную и с улыбкой, проводя рукой по волосам, смотрел, как пришедший здоровается с присутствующими.

Причиной хорошего настроения Павла Ильича было то, что впервые в его гостиной сошлись враждовавшие до того общественные группы. Для него самым счастливым событием было это всеобщее примирение.

Вначале разговор шёл о последних событиях — о разгроме Бельгии и тревожном положении Франции в связи с наступлением германских армий на Париж.

Развернули на рояле экстренный выпуск вечерних газет и читали вслух о тяжёлой артиллерии, которую германцы подвезли к Льежу.

Потом кто-то коснулся вопроса о том, какую позицию в войне должны занять различные партии.

Но тут Лиза, всегда оберегавшая высокие вопросы от недостойного к ним отношения, предложила гостям пройти в кабинет хозяина с тёмными книжными шкафами по стенам.

К письменному столу был приставлен в виде буквы «Т» ещё стол, покрытый зелёным сукном с кистями по углам. Обычно он служил для всяких научных совещаний. Но Лиза приспособила его и под заседания кружка.

— Занимайте места, господа, — обратилась она к гостям и сама села рядом с Павлом Ильичом.

Лиза была чем-то вроде секретаря на таких собраниях и тщательно записывала речи говоривших, а в особенности речи мужа, так как была слишком озабочена его славой, чтобы позволить бесследно исчезнуть хотя бы одной его фразе.

Павел Ильич, севши в кресло, — с такой же круглой и плоской подушечкой на сиденье, как у Лизы в её кабинете, — провёл рукой по своим длинным профессорским волосам и оглянул сидевших за столом с мягкой улыбкой, выражающей расположение и доброжелательность ко всему и ко всем.

Он хотел было в нескольких словах определить позицию, какую, по его мнению, должна занять либеральная интеллигенция в развивающихся событиях, но в это время пришёл запоздавший Андрей Аполлонович в очках и замахал испуганно руками на подвигавших ему свободное кресло.

— Я должен прежде всего выразить радость, — сказал Павел Ильич, с гостеприимной улыбкой ждавший, когда усядется новый гость, — радость по поводу того, что вижу за этим столом людей таких различных направлений и убеждений, как Николай Александрович (он с лёгким поклоном указал на худощавого племянника-журналиста) и Иван Захарович (он с таким же поклоном указал на старичка, правого члена думы). Мы должны в полной мере оценить поступок власти, призвавшей нас к единению с ней и к совместной работе. Мы должны помочь ей сокрушить врага, чтобы в мире воссияло торжество правды и гуманности, а не бронированного кулака. И мы победим, потому что в нас горит не звериная ненависть к врагу, а гнев от попрания правды силой. Вот моя точка зрения.

Павел Ильич отодвинул от себя бумаги и отклонился на спинку стула, как бы предоставляя другим возможность высказаться.

Сидевший сбоку от него Родион Игнатьевич Стожаров в топорщившейся крахмальной груди положил на стол свои красные мясистые руки с надвинувшимися на кисти манжетами и, тонко улыбаясь, проговорил:

— В словах нашего уважаемого хозяина прозвучало слишком много идеалистических, христианских ноток. Я думаю, в делах политики нужно несколько трезвее и суше учитывать положение. Власть никогда ничего не делает от доброго сердца, а всегда из соображения, что в данных условиях иначе поступить невыгодно или просто невозможно. Сейчас у нас с властью одна цель — сокрушить германский империализм и освободить себя от кабалы германского капитала. И пока власть будет проявлять свою лояльность, мы будем ей помогать. И мы это уже делаем. Тридцать первого июля возникли мощные общественные организации, общественность после многих лет сна пробудилась к деятельности. Нам предстоит колоссальная работа, — сказал он, потрясая над головой указательным пальцем, отчего гремели его крахмальные манжеты. — Мы научимся работать, но мы должны потребовать и определённых прав себе, чтобы иметь возможность выполнить свои обязанности.

Он кончил, погладил около себя сукно на столе и откинулся на спинку кресла, поправляя наехавшие на кисть руки манжеты.

Лиза с карандашом в руке, повернув голову в сторону оратора, слушала его со всей силой внимания, потом как бы нечаянно повернула голову в сторону окна. Там стоял писатель в сюртуке, с длинными волосами, и пониженным голосом разговаривал с двумя дамами.

Он был главою того течения, которое господствовало перед войной. Это было модное в то время философское течение, стремившееся примирить мистику с наукой.

Лиза, как трезвая демократка и общественница, всегда была противницей этого учения. И теперь, когда явно восторжествовали общественные тенденции без всякой мистики, писатель, как покинутый пророк, стоял с жалкими остатками своей паствы, потеряв всякое внимание к себе.

Стожаров, вспомнив ещё что-то пропущенное, опять подвинулся в своем кресле к столу и сказал:

— Интеллигенция будет рада трезвому, практическому делу, она покончит с туманными отвлечённостями, бесплодными порывами и общественным индифферентизмом. Она переродится и возродится.