— В моих жилах течет испанская кровь. Хотя я родился, вырос и долгое время служил вашей стране, которую когда-то считал своей. А в Испании слово врага порой ценится дороже слова друга. И я даю вам мое слово.

(Вот они и не обошлись без опереточной патетики.) Теперь она была сбита с толку. Она смотрела на него и не могла понять, что это — продолжение издевательского спектакля или… та самая ускользающая, призрачная надежда, в которую так хотелось поверить. Может ли она в ее положении полагаться на какие-либо «или»?..

Потом она тихо произнесла:

— Когда я смогу увидеть моих детей?

— Что ж. — Он улыбнулся. Впервые. И стал красивым. — Будем считать, что наши недоразумения улажены, и перейдем к делу.

Она смотрела на него и думала, что этот человек, наверное, сумасшедший. Его совершенно не смущает, что по его вине она оказалась здесь, прикованной к постели, именно он и все эти люди, как грабители и резатели с большой дороги, вторглись в ее жизнь, и при этом он пытается демонстрировать ей какой-то похожий на анахронизм кодекс достоинства.

Гипнотизер.

Слово врага… Нет, ну как вам? В других условиях она б умерла со смеху.

Потом она снова подумала о том маленьком «или» и о теплящейся за ним надежде — ведь все возможно. По большому счету мир вокруг настолько свихнулся, что возможно все.

«Испания… Имеет ли это какое-нибудь значение?»

Она подумала, что когда-то провела в Испании три самых счастливых дня в своей жизни.

— Браво, Санчес! Вот это разводки. А какие обороты речи — «слово врага»… Нет, вы слышали? — Человек уставился на монитор.

— Он все сделал. Можем поздравить друг друга.

— Великолепно. Как он ее подвел к теме… И слова-то какие нашел.

Последний раз я слушал его запись беседы с красноярскими, базарил с братвой «по понятиям»… По-свойски кумекал.

— Что тебя удивляет?

— А здесь… Грамотно. Я боялся, что он сейчас начнет стихи читать.

— Она все же женщина. Мог бы и прочесть. Профессионально…

— «Слово врага»… А полмиллиона долларов — что это за безумная цифра?! Импровизация?

— Не страшно, Гринев, отрегулируем. Главное, что все сдвинулось с мертвой точки.

— Но мы же не собираемся швырять деньги на ветер?

— Разумеется. Не забивай себе голову техническими вопросами.

Гринев все прекрасно понимал — это был отработанный профессиональный подход. На подобных приемах строилась старая добрая вербовка. Поймал человека за руку или изменил привычный ход вещей какими-либо иными способами, посопереживал, выказал, что тебе небезразлична его личная жизнь, его судьба, продемонстрировал некое душевное родство, схожесть миропонимания, чуть нажал — и бери его тепленьким. Все так, но… Санчес молодец. Эта барышня была та еще штучка. Рано или поздно она все равно бы сломалась — дети все-таки главный фактор, но только лишь жестким давлением здесь бы не обошлось. Да и не было у них времени на все эти «рано или поздно». Выходит, опять они обязаны Санчесу.

— Вы больше не считаете, что она выцарапает той, второй, глаза? — усмехнулся Гринев.

— Думаю, что, если бы у нее была под рукой синильная кислота, она бы не пожалела плеснуть ей в физиономию.

— Евгений Петрович, — совершенно серьезно насторожился Гринев, — а ведь для нее это был бы выход.

— Теперь уже нет. Но меня беспокоит другое.

Лицо Евгения Петровича Родионова имело красный отлив, но не от водки, как у большинства его сверстников, злоупотребляющих спиртным, — это был ровный здоровый цвет горного загара. Ветер и солнце…

Гринев посмотрел на шефа и увидел, что зрачки его глаз, следящих за монитором, сузились.

— Что же? Что вас беспокоит, товарищ генерал? — спросил Гринев. Он в третий раз попытался подняться со стула, уступив место перед монитором Родионову. Тот жестом снова остановил его:

— Сиди, Гринев, сиди. — И потом задумчиво:

— Что беспокоит, спрашиваешь? — Небольшая пауза. — Следи-ка повнимательнее за всеми их дальнейшими контактами. Не нравится мне, Гринев, когда Санчес дает слово.

Этот разговор состоялся, когда еще на северных склонах любого бугорка и в тенистых нишах можно было найти остатки потемневшего снега, а сейчас уже стоял май, удивительно теплый в этом году. И Вика сидела на деревянной скамеечке под сенью могучего дуба и смотрела на воду. Электрифицированный бассейн с водопадами в саду камней.

— Улетай отсюда, — сказала Вика бабочке павлиньему глазу, — улетай скорее. Это нехорошее место.

Появившаяся на крыльце медсестра Алла поискала Вику глазами, обнаружила и какое-то время пристально смотрела на нее. Ощущая на себе этот тяжелый взгляд, Вика демонстрировала полную беззаботность и расслабленность: еще бы, сегодняшняя утренняя порция ее лекарства — пирожных, как не без плотоядного юморка называли они это, составила три продолговатые таблетки нарозина. «Чего, подруга, опять с утра кайфуешь?» Причина, по которой они увеличили дозу, была Вике непонятна и настораживала. Ведь выходило так, что большую часть своего времени Вика должна была проводить либо в эйфории, либо в ожидании наркотической ломки, гнетущем состоянии, когда пользы от нее было мало. Все это, естественно, сокращало «полезное время» между крайностями, когда Вика была адекватной и могла проводить то, что, опять же не без плотоядной застенчивости, они именовали ее «занятиями». Их с Александрой занятиями.