«Война! война!». Он обрушился на Францию, как Ганнибал на Рим, как Катон на Карфаген. Он заявлял, что долг всякого англичанина-патриота – умереть разоренным, но не допустить, чтобы отечество лишилось хоть одной колонии, одной-единственной.

Он закончил свою речь, изрыгнул последнюю угрозу и упал как подкошенный.

Ему больше нечего было делать в этом мире, его унесли чуть живого.

Через несколько дней он испустил дух.

– О! О! – в один голос воскликнули Бийо и Питу. – Что за человек этот лорд Чатам!

– Таков был отец тридцатилетнего молодого человека, о котором мы говорим, – заключил Жильбер. – Чатам дожил до семидесяти лет. Если сын проживет столько же, то нам терпеть его еще сорок лет. Вот, папаша Бийо, с кем мы имеем дело; вот человек, который управляет Великобританией, вот тот, кто не забыл имен Ламета, Рошамбо, Лафайета; тот, кто помнит имена всех членов Национального собрания, тот, кто поклялся в смертельной ненависти к Людовику XVI, автору соглашения 1778 года, наконец, тот, кто не будет спать спокойно, пока во Франции останется хоть одно заряженное ружье и хоть один полный карман. Вы начинаете понимать?

– Я понимаю, что он люто ненавидит Францию, но я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Я тоже, – признался Питу – Ладно, прочитайте эти четыре слова. И он протянул Питу бумагу.

– Это по-английски? – спросил тот.

– Don't mind the money, – прочел Жильбер.

– Я слышу, но не понимаю, – сказал Питу.

– «Не останавливайтесь перед расходами», – ответил доктор. – И дальше снова об атом: «Передайте им, пусть не жалеют денег и не дают мне никакого отчета».

– Значит, они тратят деньги на оружие? – спросил Бийо.

– Нет, они подкупают.

– Но кому адресовано это письмо?

– Всем и никому. Эти деньги платят, тратят, бросают на ветер, их раздают крестьянам, рабочим, нищим, одним словом, людям, которые погубят нашу революцию.

Папаша Бийо опустил голову. Эти слова объяснили все.

– Стали бы вы, Бийо, убивать де Лоне прикладом ружья?

– Нет.

– Стали бы вы стрелять во Флесселя из пистолета?

– Нет.

– Стали бы вы вешать Фулона?

– Нет.

– Стали бы вы приносить окровавленное сердце Бертье в залу Совета?

– Какой позор! – воскликнул Бийо. – Да я, как бы ни был виноват этот человек, дал бы разорвать себя на части, лишь бы его спасти; вот, смотрите, меня ранили, когда я защищал его и если бы Питу не утащил меня к реке…

– Это верно, – подтвердил Питу, – если бы не я, туго бы пришлось папаше Бийо.

– Вот видите. В том-то и дело, Бийо, что найдется немало людей, которые поступили бы так же, если бы чувствовали поддержку, меж тем как видя перед собой дурные примеры они, напротив, становятся сначала злобными, затем жестокими, потом свирепыми и совершают преступления, а сделанного ведь не воротишь.

– Ну хорошо, – сказал Бийо, – я допускаю, что господин Питт, вернее, его деньги, причастны к смерти Флесселя, Фулона и Вертье. И какой ему от этого прок?

Жильбер начал смеяться тем беззвучным смехом, который приводит в изумление простаков и в трепет – людей мыслящих.

– Вы спрашиваете, какой ему от этого прок?

– Да, спрашиваю.

– Сейчас скажу. Вы, верно, очень любите революцию, раз шли на штурм Бастилии, ступая по крови.

– Да, я ее любил.

– Вот-вот! Теперь вы ее разлюбили. Теперь вы скучаете по Виллер-Котре и Писле, по вашим мирным равнинам и лесной сени.

– Frigida tempe 22 , – пробормотал себе под нос Питу.

– Да, да, вы правы, – сказал Бийо.

– Ну что ж! Вы, папаша Бийо, фермер, вы собственник, вы дитя Иль-де-Франса и, следовательно, француз старого закала, вы представитель третьего сословия, представитель так называемого большинства. И вы уже сыты по горло!

– Я не отрицаю.

– Значит, большинству все это тоже скоро встанет поперек горла.

– И что?

– Ив один прекрасный день вы протянете руку солдатам герцога Брауншвейгского и господина Питта, которые явятся для того, чтобы именем этих двух освободителей Франции вернуть вас в лоно здравых учений.

– Никогда!

– Не зарекайтесь! Подождите, сами увидите.

– Флессель, Бертье и Фулон в общем-то были негодяями… – вставил Питу.

– Черт возьми! Негодяями были господа де Сартин и де Морепа, а прежде них – господа д'Аржансон и Филиппо, а прежде них – господин Ло, а до него господин Дюверне, Лебланы и графы Парижские, как были негодяями Фуке, Мазарини, Самблансе, Ангерран де Мариньи; господин де Бриен – негодяй в глазах господина де Калона, господин де Калон – негодяй в глазах министра, который придет ему на смену через два года.