– Почему же, сударь? – задетая за живое, спросила королева. – Объяснитесь: я вас не понимаю.

– Позвольте мне, ваше величество, обрисовать создавшееся положение, и не только то, в котором вы оказались, но и то, в котором очень скоро окажетесь.

– Сделайте одолжение, сударь; я привыкла заглядывать в бездну, и если бы я была подвержена головокружениям, я бы уже давно упала вниз.

– Может быть, королева смотрит на уходящее Собрание, как на своего врага?

– Давайте не будем смешивать, господин Барнав; в этом Собрании у меня были друзья; но вы же не станете отрицать, что большинство его членов было враждебно настроено по отношению к королевской власти!

– Ваше величество! Собрание только в одном проявило враждебность по отношению к королю и королеве; это случилось в тот день, когда оно постановило, что ни один из его бывших членов не может войти в новое Законодательное собрание.

– Я вас не совсем понимаю, сударь; объясните мне это, – попросила королева; на губах ее мелькнула улыбка сомнения.

– Очень просто: этим решением оно вырвало щит из рук ваших друзей.

– А также отчасти, как мне кажется, меч из рук моих недругов.

– Увы, ваше величество, вы заблуждаетесь! Удар нанесен Робеспьером, и он так же страшен, как все, что исходит от этого человека! Прежде всего перед лицом нового Собрания он погружает вас в неизвестность. Имея дело с Учредительным собранием, вы знали, с кем и с чем следует бороться: с Законодательным собранием придется все начинать сначала. И вот еще что заметьте себе, ваше величество: выдвигая предложение о том, что никто из нас не может быть вновь избран в Собрание, Робеспьер хотел поставить Францию перед выбором: заменить нас либо высшим сословием, либо низшим. Выше нас сословия больше не существует: эмиграция все разрушила; но даже если предположить, что знать осталась бы во Франции, народ вряд ли стал бы выбирать своих представителей из высшего сословия. Итак, остается низшее сословие! Допустим, что народ избрал депутатов из низов: тогда все Собрание будет состоять из демократов; демократы могут быть разного толка, но это все-таки демократы!..

Глядя на королеву, можно было заметить, что она пристально следит за объяснениями Барнава; по мере того как она понимала его мысль, она приходила в ужас.

– Знаете, я видел этих депутатов, – продолжал Барнав, – вот уже несколько дней они все прибывают в Париж; я познакомился с теми из них, что приехали из Бордо. Почти все они – люди неизвестные, но жаждущие прославиться; они спешат это сделать потому, что молоды. За исключением Кондорсе, Бриссо и еще нескольких человек самым старым из них не более тридцати лет. Наступает время молодых, они гонят людей зрелого возраста прочь и уничтожают старые традиции. Довольно седин! Новую Францию будут представлять молодые!

– И вы полагаете, сударь, что нам следует более опасаться тех, кто приходит, нежели тех, кто покидает Собрание?

– Да, ваше величество; потому что вновь приходящие депутаты вооружены мандатом: объявить войну знати и духовенству! Что касается короля, на его счет еще не высказывают ничего определенного: потом будет видно…

Если он захочет ограничиться исполнительной властью, ему, возможно, простят старое…

– Как?! – вскричала королева. – То есть как это ему простят старое? Я полагаю, что королю решать, кого казнить, а кого миловать!

– Вот именно это я и хотел сказать; вы сами видите, что на этот счет никогда не удастся прийти к согласию: новые люди, – и вы, ваше величество, к несчастью, будете иметь случай в этом убедиться, – не дадут себе труда даже из вежливости притворяться, как делали те, кто уходит… Для них, – я слышал об этом от одного из депутатов Жиронды, моего собрата по имени Верньо, – для них король – враг!

– Враг? – в изумлении переспросила королева.

– Да, ваше величество, – подтвердил Барнав, – враг, то есть вольный или невольный центр всех врагов, внешних и внутренних; увы, да, приходится это признать, и они не так уж неправы; эти новые люди верят, что открыли истину, а на самом деле не имеют другой заслуги, как говорить во всеуслышание то, что ваши самые ярые противники не смели вымолвить шепотом…

– Враг? – переспросила королева. – Король – враг своему народу? Ну, господин Барнав, в это вы не только никогда не заставите меня поверить – это и понять-то никак невозможно!

– Однако это правда, ваше величество; враг по натуре, враг по темпераменту! Третьего дня он принял Конституцию, не правда ли?

– Да; так что же?

– Вернувшись сюда, король едва не заболел от ярости, а вечером написал к императору.

– А как, по-вашему, мы можем перенести подобное оскорбление?

– Ах, ваше величество, вы же сами видите! враг, бесспорно – враг… Враг сознательный, потому что, будучи воспитан герцогом де ла Вогийоном, главой партии иезуитов, король отдает свое сердце священникам, а они – враги нации! Враг против своей воли, потому что является вынужденным главой контрреволюции; предположите даже, что он не пытался уехать из Парижа: он в Кобленце вместе с эмиграцией, в Вандее, – со священниками, в Вене и Пруссии – с союзниками Леопольда и Фридриха. Король ничего не делает… Я? охотно допускаю, ваше величество, что он ничего и не сделает, – печально промолвил Барнав, – ну так за неимением его персоны используют его имя: в хижине, на кафедре, во дворце это по-прежнему несчастный король, славный король, король – святой! А когда наступает Революция, жалость беспощадно карается!