Жильбер поручил раненого заботам санитаров: он сделал все, что было в его силах; теперь оставалось положиться на природу.

Доктор обещал зайти на следующий день.

Питу и Жильбер сели в карету доктора, ожидавшую у дверей госпиталя; доктор приказал ехать на улицу Кок-Эрон.

Во всем квартале не было ни огонька.

Питу звонил в дверь уже около четверти часа и собрался было взяться за молоток, как вдруг услышал скрип, но не входной двери, а двери, ведшей из каморки привратника; хриплый недовольный голос нетерпеливо спросил:

– Кто там?

– Я, – отвечал Питу.

– Кто вы?

– А-а, верно… Анж Питу, капитан Национальной гвардии… Анж Питу?.. Не знаю такого!

– Капитан Национальной гвардии!

– Капитан… – повторил привратник, – капитан…

– Капитан! – еще раз проговорил Питу, напирая на свое звание, которое, как он знал, звучало довольно внушительно.

И действительно, в те времена Национальная гвардия пользовалась не меньшей славой, чем армия, и привратник подумал, что имеет дело с одним из адъютантов Лафайета.

Вот почему он несколько смягчился, но, по-прежнему не отпирая, а только подойдя поближе, спросил:

– Так что вам угодно, господин капитан?

– Я хочу поговорить с графом де Шарни.

– Его здесь нет.

– Тогда – с графиней.

– Ее тоже нет.

– Где же они?

– Нынче утром уехали.

– Куда?

– В свое поместье Бурсон.

– Ах, дьявол! – словно говоря сам с собою, воскликнул Питу. – Должно быть, я встретил их в Даммартене; верно, это они проехали в почтовой, карете… Если б я знал!..

Однако Питу знать это было не дано, и он упустил графа с графиней.

– Друг мой! – вмешался в разговор доктор. – Не могли бы вы в отсутствие своих хозяев ответить нам на один вопрос?

– Ах, простите, сударь, – спохватился привратник, привыкший иметь дело с аристократами и по голосу признавший в говорившем барина, – так вежливо и ласково тот к нему обращался.

Отворив дверь, старик вышел в исподнем и с бумажным колпаком в руке «за приказаниями», как принято говорить на языке лакеев; он подошел к дверке кареты.

– О чем угодно узнать господину? – спросил привратник.

– Знаете ли вы, друг мой, девушку, о которой заботятся их сиятельства?

– Мадмуазель Катрин?

– Совершенно верно! – подтвердил Жильбер.

– Да, сударь… Их сиятельства дважды навещали ее и частенько посылали меня к ней справиться, не нужно ли ей чего. Бедная девушка! Хотя мне показалось, что ни она, ни ее мальчишечка-сиротинка не очень богаты, она всегда отвечает, что ей ничего не нужно.

При слове «сиротинка» Питу не сдержался и горестно вздохнул.

– Дело в том, друг мой, что отец бедняжки Катрин был нынче ранен на Марсовом поле, – продолжал Жильбер, – а ее мать, госпожа Бийо, умирает в Виллер-Котре: нам необходимо сообщить ей эти печальные новости. Не дадите ли вы нам ее адрес?

– Ах, бедная девочка! Помоги ей. Боже! Она ведь и так несчастна! Она проживает в Виль-д'Аврее, сударь, на главной улице… Номера дома назвать вам не могу, дом стоит напротив фонтана.

– Этого вполне достаточно. – заметил Питу, – я ее найду.

– Благодарю вас, друг мой, – молвил Жильбер, вложив привратнику в руку экю в шесть ливров.

– Напрасно вы это, сударь, – заметил старик, – христиане должны друг другу помогать.

Поклонившись доктору, он ушел в свою каморку.

– Ну что? – спросил Жильбер.

– Я отправляюсь в Виль-д'Аврей, – отвечал Питу. Питу всегда был скор на ногу.

– А дорогу ты знаешь? – продолжал доктор.

– Кет, но вы мне ее укажете.

– У тебя золотое сердце и стальные икры! – рассмеялся Жильбер. – Но тебе необходимо отдохнуть. Ты пойдешь завтра утром.

– А если дело не терпит отлагательств?

– Спешки нет ни там, ни здесь, – заметил доктор, – состояние Бийо серьезно, но если не случится ничего непредвиденного, он будет жить. А мамаша Бийо еще протянет дней десять-двенадцать.

– Ах, господин доктор, как ее уложили третьего дня, так она больше и не говорила, не шевелилась: только в глазах еще теплится жизнь.

– Ничего, Питу, я знаю, что говорю: ручаюсь, что недели полторы она еще продержится.

– Еще бы, господин Жильбер! Вам лучше знать.

– Пусть бедняжка Катрин лишнюю ночь поспит спокойно; для несчастных целая ночь – это немало, Питу! Питу согласился с этим последним доводом.