Председатель Конвента удивился не меньше нас с вами и спросил;

– Вам нечего более добавить в свою защиту?

– Нет, – отвечал король.

– Можете идти.

Людовик удалился.

Его проводили в один из прилегавших к Собранию залов. Там он обнял г-на Дезеза и прижал его к груди; г-н Дезез весь взмок, и не столько от усталости, сколько от волнения; Людовик XVI заставил его переодеться и сам согрел адвокату рубашку.

В пять часов вечера он возвратился в Тампль, Час спустя трое его защитников вошли к нему как раз в ту минуту, как он поднимался из-за стола.

Он предложил им подкрепиться; один г-н Дезез откликнулся на его предложение.

Пока тот ел, Людовик XVI обратился к г-ну де Мальзербу.

– Ну, теперь вы сами видите, что я был прав с самого начала, и приговор мне был вынесен раньше, чем меня выслушали.

– Государь! – молвил в ответ г-н де Мальзерб. – Когда я выходил из Собрания, меня со всех сторон обступили славные люди, которые заверили меня, что не допустят вашей смерти или, по крайней мере, вы умрете не раньше, чем они и их друзья.

– Вы их знаете, сударь? – оживившись, спросил король.

– Лично – нет, государь; однако я, разумеется, узнал бы их в лицо.

– Ну что же, – продолжал король, – постарайтесь разыскать кого-нибудь из них и передайте, что я никогда бы себе не простил, если бы из-за меня пролилась хоть одна капля крови! Я не пожелал этого тогда, когда, пролившись, эта кровь могла бы спасти мой трон и мою жизнь; я тем более не хочу этого теперь, когда я пожертвовал и тем, и другим.

Господин де Мальзерб рано оставил короля, чтобы успеть исполнить полученное от него приказание.

Наступило 1 января 1793 года.

Людовик XVI содержался под стражей в полном одиночестве; при нем был оставлен один-единственный камердинер.

Король с грустью думал о своем одиночестве в такой день, как вдруг к его кровати подошел Клери.

– Государь! – обратился к нему едва слышно камердинер. – С вашего позволения я хотел бы от души вам пожелать, чтобы ваши несчастья поскорее кончились.

– Я принимаю ваши пожелания, Клери, – подавая ему руку, молвил король.

Клери коснулся протянутой ему руки губами и омыл ее горячими слезами; потом он помог своему господину одеться.

В это время вошли члены муниципалитета.

Людовик обвел их внимательным взглядом и, заметив на лице одного из них выражение жалости, подошел к этому человеку.

– Сударь! Не откажите мне в огромной услуге! – попросил король.

– В какой? – полюбопытствовал тот.

– Навестите, пожалуйста, мою семью от моего имени, узнайте, как она себя чувствует, и пожелайте ей счастья в наступающем году.

– Я схожу, – заметно смягчившись, пообещал член муниципалитета.

– Благодарю вас, – сказал Людовик XVI. – Надеюсь, Бог воздаст вам за то, что вы для меня делаете!

– А почему узник не попросит позволения увидеться с семьей? – спросил у Клери другой член муниципалитета. – Теперь, когда следствие окончено, я уверен, что он не встретит препятствий.

– А к кому нужно обратиться? – поспешил узнать Клери.

– К Конвенту.

Спустя минуту возвратился член муниципалитета, который ходил к королеве.

– Сударь! – обратился он к королю, – Ваша семья благодарит вас за пожелания и, в свою очередь, желает вам счастья.

Король печально усмехнулся.

– И это первый день Нового года! – молвил он. Вечером Клери передал королю то, что сказал член муниципалитета о возможности встречи с семьей.

Король на мгновение задумался, словно на что-то решаясь.

– Нет, – вымолвил он наконец, – через несколько дней они не смогут отказать мне в этом утешении: подождем.

Католическая церковь умеет заставлять своих избранных добровольно умерщвлять душу!

Приговор должны были огласить 16-го.

Все утро г-н де Мальзерб провел с королем; в полдень он ушел, пообещав вернуться с отчетом о поименном голосовании, как только оно будет завершено.

Голосование должно было проводиться по трем чрезвычайно простым пунктам:

1. Виновен ли Людовик?

2. Выносить ли приговор Конвента на суд народа?

3. Какое будет наказание?

Кроме того, необходимо было сделать так, чтобы потомки видели: если члены Конвента голосовали не без злобы, то уж, во всяком случае, и без страха; а для этого голосование необходимо было проводить открыто.