– Я знаю, что вы… сочтете меня… очень глупой, – сказала она, – но… я не могу выйти за кого-либо… пока… не полюблю его.

– Что вы знаете о любви? – воскликнул маркиз. – Когда я был в деревне, я был уверен, что вы очень несведущи в этом. Точно так же я уверен, что был единственным мужчиной, когда-либо поцеловавшим вас!

Его слова заставили залиться краской щеки Гермии, и она хотела убежать, прежде чем подвергнется следующим вопросам.

И в то же время ей хотелось остаться просто потому, что он был рядом.

– Это странно, – продолжал маркиз. – Вы знаете… что не любите одного из самых очаровательных молодых людей во всем высшем свете! Но как вы можете быть уверены в этом?

На это есть очень простой ответ, подумала Гермия, но произнести его она не могла и только чувствовала, что дрожит, надеясь, что маркиз не замечает этого.

И тут голосом, которого она никогда не слышала от него, он сказал:

– Прошлой ночью, Гермия, когда я целовал вас, я подумал, что это произошло совсем по-иному, чем в первый раз, хотя для меня и тот поцелуй принес неожиданное волшебное обаяние, которого я не смог позабыть.

Гермия была так удивлена этим словам, что впервые подняла на него глаза.

Встретившись с ним взглядом" ей уже невозможно было отвести глаз, и она почувствовала, что он как будто глядит в самую глубину ее души и знает, как сильно она его любит, – После прошедшей ночи, – продолжал маркиз, – я был уверен, что вы любите кого-то, хотя и боитесь признать это.

Она могла лишь смотреть на него, не отрываясь, со слегка раскрытыми губами и сердцем, колотящимся с такой силой, что у нее не было возможности говорить и даже дышать.

Маркиз подошел ближе к ней и сказал:

– Тогда нас обоих подхватила драма происшедшего с нами, теперь же, как мне кажется, мы ощущаем новые чувства, более поразительные.

Он обнял ее и прижался губами к ее губам.

Он прижал ее к себе и целовал уже не осторожно и нежно, но требовательно, как будто хотел увериться в ней, как будто желал завоевать ее и владеть ею безраздельно.

Чувствуя себя перенесенной от отчаяния дум, что она должна оставить его, к невероятным чудесным небесам, Гермия смогла лишь отдать ему свое сердце и душу, как отдавала она их ему прошедшей ночью.

Он целовал ее, пока они оба не задохнулись от счастья, пока Гермия не почувствовала, что не является больше собой, но составляет часть его, и они оба являются одним целым.

Маркиз поднял голову и сказал голосом, звучавшим необычно и несколько нетвердо:

– Ты моя! Как смела ты позволить другому мужчине подумать, что можешь выйти за него, когда ты принадлежишь мне и принадлежала мне с самого первого момента нашей встречи?

– Я… я люблю тебя! – прошептала Гермия. – Я люблю тебя… так, что в мире не существует больше других мужчин, кроме тебя!

Маркиз целовал ее вновь.

Теперь она знала, что он хотел завоевать ее и владеть ею, сделать ее лишь своею, так, чтобы – как она сама сказала – не было другого мужчины в мире, кроме него.

Чувства, которые он возбудил в ней, были столь ошеломляющими, столь фантастическими, что, когда его губы оставили ее, она спрятала свое лицо на его груди и он смог ощутить ее дрожь.

Но это было счастье, а не страх.

– Что ты совершила со мной, моя дорогая? – спросил он.

И засмеялся.

– Я знаю, что. Ты заколдовала меня, и я нахожусь под твоими чарами, от которых мне никогда не освободиться. Я верю теперь во всю магию, которой ты окутала меня с того момента, когда сняла подкову с копыта моей лошади, потому что я не смог сделать этого сам.

Гермия тихо рассмеялась смехом, чуть похожим на всхлипывания.

– Это не магия виновата… просто тебе, будучи таким богатым, никогда не приходилось решать таких низких задач самому.

– Нет, это была магия! – настаивал маркиз. – А когда я взглянул на тебя, я подумал, что ты появилась из сновидения.

– Ты подумал, что я была молочницей!

– Я просто пытался убедить себя в этом, – ответил он, – но мне следовало бы понять тогда, что ты околдовала меня волшебными чарами, и мне никуда от них не деться.

Гермия положила голову ему на плечо.

– Если я и колдунья, я становлюсь ею только тогда, когда ты целуешь меня, и я хочу, чтобы ты целовал меня вновь и вновь, вечно.

Маркиз не отвечал.

Он лишь целовал ее, и она думала, что не может быть ничего более захватывающего, более восхитительного, чем чувства, которые он пробуждал в ней, или которые – она ощущала – Она вызывает в нем.