Энрике поднял голову, чтобы найти солнце, но увидел перед собой славного коннетабля, который стоял, опершись на длинный меч. Он приподнял забрало: глаза его светились вселяющим бодрость сочувствием.

– Ох, коннетабль, – покачав головой, вздохнул граф, – ну и денек!

– Полноте, ваша милость, – утешил его Бертран, – у меня бывали деньки похуже!

Энрике промолчал, укоризненно поглядывая на небо.

– Право слово, – продолжал Бертран, – я доволен лишь одним: мы могли ведь быть в плену, а мы, наоборот, на свободе.

– Эх, коннетабль, неужели вам непонятно, что ничего у нас не получается?

– Это почему же?

– Потому, черт бы меня побрал, что от нас ускользнул король Кастилии! – в бешенстве вскричал Энрике, с угрожающим видом встав; привлеченные громким голосом графа, рыцари вздрогнули и, услышав эти слова, вспомнили, что люто ненавидимый враг – это его брат.

Бертран подошел к графу не просто ради того, чтобы быть с ним рядом: он хотел поговорить о важных вещах; Бертран, действительно, заметил, что на лицах почти всех воинов появилось выражение усталости, которая свидетельствовала о первых признаках упадка духа.

Он жестом предложил графу сесть. Энрике понял, что Бертран хочет завести важный разговор; поэтому он улегся на траву, и среди всех лиц, на которых было написано уныние, одним из самых выразительных было лицо графа.

Бертран, опершись двумя руками на рукоять меча, склонился над ним.

– Простите, ваша милость, – начал он, – если я нарушаю ход ваших мыслей, но я хотел бы выяснить у вас один вопрос.

– Какой именно, дорогой мой коннетабль? – спросил Энрике, сильно обеспокоенный подобным вступлением, поскольку чувствовал, что в труднейшем деле узурпации трона он может опереться только на преданность бретонцев, но не может твердо рассчитывать на других людей.

– Разве, ваша милость, не вы сказали, что король Кастилии ускользнул от нас?

– Конечно, я.

– Но тогда, ваша милость, получается какая-то двусмысленность, и я прошу вас развеять те сомнения, в которые ваши слова повергли ваших преданных слуг. Выходит, кроме вас, есть и другой король Кастилии?

Энрике мотнул головой, словно бык, почувствовавший укол пикадора.

– Не понимаю, дорогой коннетабль, – сказал он.

– Все просто. Если мы с вами толком не знаем, что думать во этому поводу, то, как вы понимаете, мои бретонцы и ваши кастильцы сами в этом не разберутся, а жители других провинций Испании, которые знают гораздо меньше ваших кастильцев и моих бретонцев, никогда не поймут, что им надо кричать: «Да здравствует король Энрике!» или «Да здравствует король дон Педро!»

Энрике слушал, хотя пока и не улавливал, куда клонит коннетабль. Тем не менее он, поскольку это рассуждение показалось ему очень убедительным, в знак одобрения кивнул головой.

– И что из этого следует? – помолчав, спросил он.

– Следует то, – ответил Дюгеклен, – что два короля создают неразбериху и для начала нам надо свергнуть одного из них.

– Но мне кажется, господин коннетабль, что ради этого мы и воюем, – пояснил Энрике.

– Вы правы! Пока мы не одержали победы ни в одном из тех решающих сражений, в итоге которых король навсегда теряет трон, а до этого дня, что решит судьбу Кастилии и вашу судьбу, вы сами не можете сказать, король вы или нет.

– Это неважно! Я хочу быть королем.

– Ну и станьте им!

– Но позвольте, дорогой мой коннетабль, разве, пусть только для вас одного, я не являюсь истинным королем?

– Этого мало, необходимо, чтобы вы стали королем для всех.

– Именно это и представляется мне невозможным без победы в битве, признания меня армией или взятия большого города.

– Так вот, ваша милость, я уже подумал об этом.

– Вы?

– Да, я. Уж не считаете ли вы, что если я способен только сражаться, то не могу мыслить. Не заблуждайтесь. Я не только сражаюсь, но иногда и думаю. Вы ведь сказали, что вам необходимо ждать победы в сражении, признания армией или взятия большого города?

– Да, по крайней мере, выполнения одного из этих трех условий.

– Ну что ж, давайте сразу выполним одно из них!

– По-моему, коннетабль, это очень трудно, если не сказать невозможно.

– Почему же, государь?

– Потому что я боюсь.

– А-а! Если боитесь вы, то я никогда ничего не боюсь, ваша милость, – живо возразил коннетабль. – И не делайте ничего: делать буду я.

– Мы упадем с очень большой высоты, коннетабль, с такой, что уже не оправимся.

– Если только мы не рухнем в могилу, ваша милость, то вы, пока с вами будет четверка бретонских рыцарей и доблестный кастильский меч, всегда сможете подняться. Смелее, ваша милость, будьте решительны!

– О, уверяю вас, мессир коннетабль, когда придет время, я не дрогну, – сказал Энрике, глаза которого заблестели, едва перед ним наяву забрезжило осуществление его мечты. – Но пока нет ни битвы, ни армии.

– Верно. Но у вас есть город. Энрике оглянулся вокруг.

– Где, ваша милость, в этой стране возводят на престол королей? – спросил Дюгеклен.

– В Бургосе.

– Отлично! Хотя мои познания в географии не слишком обширны, мне думается, ваша милость, что Бургос совсем рядом.