Кстати, судя по слухам, в этих краях такая охрана (да и, пожалуй, охрана понадежнее) была отнюдь не бесполезной: говорили, будто дорога кишит разбойниками, будто их новый атаман отличается безудержной смелостью, неслыханной даже среди этих отчаянных людей, которых за год он превратил в настоящих головорезов, и не раз во главе десяти, двенадцати или пятнадцати этих злодеев добирался в своих набегах до самой Малаги, спускаясь по одну сторону горной цепи, и до Гранады — спускаясь по другую.

Никто не ведал, откуда явился этот атаман, никто не мог сказать, кто он такой, никто не знал ни фамилии его, ни имени; он даже не придумал для себя никакого устрашающего прозвища, как обычно делают такие удальцы. Все звали его просто Сальтеадором, иначе говоря — «грабителем».

Все эти толки о таинственном незнакомце, рыщущем по проезжим дорогам, как видно, все же заставили дона Иньиго предпринять кое-какие предосторожности, и девушка-цыганка, увидев крошечный караван, поняла, что путешественники опасаются нападения и готовы обороняться.

Пожалуй, можно спросить, отчего же дон Иньиго, зная, какие зловещие слухи ходят о дорогах через перевал, и нежно любя свою ненаглядную донью Флор, поехал по горным тропам напрямик, а не окольными путями и отчего не позаботился снарядить охрану помногочисленнее.

В ответ на это скажем, что незадолго до тех дней, о которых мы повествуем, дон Иньиго и его дочь два раза проезжали по горному перевалу без всяких происшествий; к тому же — а это истина бесспорная — человек привыкает к опасностям и, подвергаясь им часто, сживается с ними.

Всю свою жизнь, полную приключений, дон Иньиго шел отважно навстречу разным опасностям. Его не страшили сражения с маврами; во время плавания он не боялся кораблекрушения или мятежа на борту, не опасался стать жертвой дикарей, населяющих неведомые земли. Нечего было и сравнивать эти злоключения с тем, что могло угрожать ему в самом сердце Испании, на клочке земли в каких-нибудь двадцать льё, что отделяют Малагу от Гранады.

Поэтому дон Иньиго, когда до него доходили устрашающие слухи, только пожимал плечами.

И все же верховный судья поступил неосмотрительно, двинувшись в путь через подобные ущелья вместе с дочерью — поистине чудом молодости и красоты.

Молва о том, что донья Флор бесподобно хороша собою, еще до ее приезда донеслась из Нового Света в Старый и ничуть не содержала преувеличений. Ей только что минуло шестнадцать лет, и бледны были бы все выспренние сравнения, которыми, вероятно, осыпали бы ее испанские, а пожалуй, даже и арабские поэты. В ней сочетались прелесть яркого цветка и бархатистость нежного плода, грациозность смертной девушки и величавое достоинство богини; если в цыганке, смотревшей на нее с наивным восхищением, чувствовалось смешение арабской и испанской крови, то в донье Флор вы заметили бы не только черты, характерные для двух великолепных рас, но все самое утонченное, самое изысканное, что им свойственно. У этой дочери Мексики и Испании был чудесный матовый цвет лица, божественные плечи, прелестные ручки, очаровательные ножки андалусок и черные брови, бархатистые глаза, длинные волосы, струящиеся по спине, прямой стан индианок — дочерей солнца.

Да и наряд, казалось, был выбран, чтобы подчеркнуть дивные линии фигуры путешественницы, пленительность ее лица. Небесно-голубое шелковое платье в серебристо-розовых переливах снизу доверху застегнуто было на жемчужные аграфы, и каждая жемчужина достойно украсила бы корону какой-нибудь принцессы; платье облегало стан и плечи по тогдашней испанской моде, и только у локтя рукава расширялись и свободно ниспадали вниз, а сквозь разрез в волнах мурсийских кружев виднелись руки, обнаженные до локтя; рукам этим не страшны были лучи мексиканского солнца, тем более им нечего было бояться солнца испанского. Впрочем, сейчас им ничто не угрожало: их прикрывал широкий плащ из белой шерстяной ткани, тонкой и мягкой, как нынешний кашемир; снизу он был скроен наподобие мексиканской накидки, а капюшон, в жаркой полутени которого сияло личико девушки, напоминал арабский бурнус.

Дон Иньиго и донья Флор пустили мулов быстрой рысью, и те бежали, встряхивая головами, с красовавшимися на них султанами из пунцовой шерсти. Однако в этой поспешности не было ничего тревожного: очевидно, донья Флор, как и ее отец, привыкла к путешествиям по горным теснинам и к бурной жизни тех времен.

Впрочем, предусмотрительный слуга, выполнявший роль разведчика, явно не был так спокоен, как его хозяева, ибо, увидев девушку-цыганку, он остановился и стал о чем-то ее расспрашивать, а когда отец с дочерью подъехали, как раз осведомлялся о том, надежное ли тут место, стоит ли дону Иньиго и донье Флор останавливаться на маленьком постоялом дворе, который сейчас исчез из виду за возвышенностью, но путешественники заметили его вдали на горизонте раньше, когда спускались с горы, оставшейся позади.

В тот миг, когда дон Иньиго и донья Флор подъехали, тревога достопочтенного слуги не только не утихла, но усилилась — так туманно и даже с насмешкой отвечала ему юная цыганка, что сидела и пряла шерсть, разговаривая со слугой. Но, увидев, что остановились его хозяева, она встала, положила на землю пряжу и веретено, перепрыгнула через ручей с легкостью газели или птички и остановилась у обочины дороги, а ее козочка — прелюбопытное создание — тут же сбежала с холма, где она щипала листья колючего кустарника, и теперь не сводила со всадников своих больших умных глаз.