Всадник проезжал, звук копыт удалялся. Дон Руис снова и снова шагал по комнате, уронив голову на грудь. Беатриса отступала от балкона, покачивая головой, и весь ее вид говорил: «Нет, это не он», а обе женщины возобновляли свой негромкий разговор.

Мимо проехали пять или шесть всадников; пять или шесть раз раздавался цокот копыт и стихал, отдавшись болью в сердцах тех, кто внимал ему с тщетной надеждой. Но вот снова раздался стук копыт — конь скакал со стороны Сакатина.

Сцена, которая каждый раз возникала при звуке копыт, возобновилась; только на этот раз Беатриса громко закричала от радости, хлопая в ладоши:

— Это он, мой мальчик, я узнаю его!

Мерседес стремительно вскочила, охваченная порывом материнской любви.

Дон Руис посмотрел на нее странным взглядом, и она замерла на месте, не садясь, но и не делая шага вперед.

Донья Флор то краснела, то бледнела — она встала, как и донья Мерседес, но силы ей изменили, и она упала в кресло.

И вот мимо окон проехал всадник — на этот раз звук подков замер возле дома и раздались удары бронзового молотка в дверь.

Однако все, кто ждал с различными чувствами появления того, чья рука только что подняла дверной молоток, так и не тронулись с места, только лица выдавали мысли трех женщин и мужчины, который с испанской чопорностью, соблюдая правила этикета, принятого в шестнадцатом столетии не только при дворе, но и в дворянских семьях, удерживал их взглядом.

Слышно было, как входная дверь открылась, шаги стали приближаться, а затем появился дон Фернандо, но, словно разделяя общее смятение, остановился на пороге.

Он был одет в изысканный дорожный костюм, и вид у него был такой, словно он вернулся из долгого путешествия.

Дон Фернандо бросил беглый взгляд на низкий зал и на всех, кто ждал его: дон Руис был первым, кого он увидел; налево от дона Руиса на переднем плане две женщины — его мать и донья Флор — стояли, поддерживая друг друга, а в глубине, словно застыв после суеты и волнения, пряталась старая Беатриса.

Он быстро все подметил: холодный, чопорный вид дона Руиса, кроткое выражение лица доньи Мерседес, полный воспоминаний нежный взор доньи Флор и преданную улыбку Беатрисы.

Дон Фернандо успел взглянуть на каждого из четверых, хотя это заняло не больше времени, чем проблеск молнии.

И вот, с почтительным изяществом склонившись перед отцом, будто и в самом деле после долгих странствий, дон Фернандо сказал:

— Сеньор, да будет благословен тот день, когда вы дозволите сыновней любви прийти и простереться у ваших ног, ибо этот день — самый счастливый в моей жизни.

И молодой человек с явным недовольством, как бы выполняя необходимый обряд, встал на одно колено.

Дон Руис мельком посмотрел на сына и заговорил тоном, который совсем не подходил к его словам, ибо слова были ласковые, а голос звучал сурово:

— Встаньте, дон Фернандо, добро пожаловать в этот дом, где отец и мать уже давно с тоской ждут вас.

— Сеньор, — отвечал молодой человек, — сердце мне подсказывает, что я должен стоять на коленях перед отцом, ибо он не протянул мне руку, не дал поцеловать ее.

Старик сделал шага четыре вперед и обратился к сыну:

— Вот моя рука, и да образумит вас Господь Бог, о чем я молю его всем сердцем.

Дон Фернандо взял руку отца и коснулся ее губами.

— Теперь, — сказал старик, — войдите в наш дом и поцелуйте руку вашей матери.

Молодой человек поднялся, поклонился дону Руису и приблизился к матери с такими словами:

— Сеньора, со страхом в сердце, преисполненном стыда, я предстаю перед вашими глазами, пролившими столько слез из-за меня. Да простит мне Бог, а главное, простите вы, сеньора!

На этот раз он преклонил оба колена и, простирая руки к донье Мерседес, стал ждать.

Она же приблизилась к нему и с тем нежным выражением, которое даже материнский упрек превращает в ласку, протянула сыну руки, поднесла к его губам, говоря:

— Ты сказал о моих слезах, из-за тебя я плачу и сейчас, но верь мне, любимый сын мой, то были слезы горестные, зато ныне они мне сладостны.

Она посмотрела на него с кроткой материнской улыбкой.

— Добро пожаловать, дитя моего сердца! — произнесла она.

Донья Флор стояла позади Мерседес.

— Сеньора, — сказал ей дон Фернандо, — я знаю, что знаменитый дон Иньиго, ваш отец, намеревался сделать для меня; это намерение для меня равно деянию, примите же и на его долю благодарность, с которой я обращаюсь к вам.

И вместо того, чтобы попросить позволения поцеловать ее руку, как просил у родителей, он взял завядший цветок, спрятанный у него на груди, и с благоговением приложился к нему губами.

Девушка вспыхнула и отступила на шаг; то был анемон, который она дала Сальтеадору в харчевне «У мавританского короля».