Маэстро пожал плечами.

– Это не я, – произнес он тихо, почти робко, – это шестьдесят лет жизни; все то хорошее и плохое, что в ней было. Но вы… – Он смущенно умолк, склонив голову и коснувшись подбородком груди.

– Но я?.. – Глаза фиалкового цвета внезапно стали непроницаемы, словно их заволокла невидимая дымка. Дон Хайме в замешательстве помотал головой, словно ребенок.

– Вы очень молоды. У вас еще все впереди. Она посмотрела на него пристально. Потом подняла брови и невесело рассмеялась.

– Я не существую, – произнесла она чуть хрипловато.

Хайме Астарлоа посмотрел на нее с недоумением. Она протянула руку, ставя рюмку на стол, и маэстро залюбовался прекрасной обнаженной шеей, белеющей из-под густой копны агатово-черных волос, собранных узлом на затылке. На стену падали последние лучи солнца, в окне на фоне вечернего неба плыли розоватые облака. Отразившийся в стекле блик солнца таял и вскоре пропал совсем.

– Удивительно, – пробормотал дон Хайме. – Я всегда считал, что во время поединка могу распознать родственную душу. Развивая осязание, проникнуть в суть человека не так уж сложно. С рапирой в руке каждый становится таким, каков он есть на самом деле.

Она смотрела на него рассеянно, словно думая о чем-то своем.

– Возможно, – проговорила она машинально. Маэстро взял наугад какую-то книгу и, подержав ее в руках, поставил обратно.

– Но с вами этого не происходит, – продолжал он. – В вас, донья Адела, я чувствую только силу и агрессию. Вы двигаетесь четко, уверенно; слишком ловко для женщины, слишком вкрадчиво для мужчины. Завораживает ваша сдержанная, упорядоченная энергия… А иногда что-то совсем другое: темная, необъяснимая ненависть, не знаю к чему. Или к кому. Быть может, ответ кроется под пеплом Трои, с которой вы, похоже, знакомы не понаслышке…

Казалось, Адела де Отеро задумалась над его словами.

– Продолжайте, – произнесла она наконец. Дон Хайме махнул рукой.

– Мне нечего больше сказать, – ответил он, словно извиняясь. – Я, как видите, все чувствую, но никак не могу постичь главное – скрытые мотивы, которые порождают то, о чем я могу лишь догадываться. Я учитель фехтования и не считаю себя ни философом, ни моралистом.

– Для учителя фехтования достаточно и этого, – сказала она, улыбаясь иронично и мягко. Ему показалось, что ее матовая кожа светится.

В окне виднелась полоска неба, темнеющего над крышами Мадрида. На подоконнике неслышно появилась худая кошка, заглянула в заполненную сумерками комнату и скрылась.

Донья Адела шевельнулась, юбки тихо зашуршали.

– В неудачное время, – таинственно заговорила она, – в неудачный день… В неудачно выбранном городе. – Она потупилась, и на ее губах мелькнула улыбка. – Очень жаль, – добавила она.

Дон Хайме смотрел на нее, совершенно сбитый с толку. Заметив его недоумение, она нежно приоткрыла губы и мягко коснулась рукой обтягивающей софу потертой кожи.

– Сядьте вот сюда, маэстро.

Стоя у окна, дон Хайме помахал рукой в знак вежливого отказа. Комната наполнялась сумерками.

– Вы когда-нибудь любили? – спросила она. Маэстро уже едва различал черты ее лица в сгущавшемся с каждой минутой мраке.

– Неоднократно, – задумчиво ответил он.

– Неоднократно? – Казалось, она была удивлена. – Да, конечно, понимаю. Но меня интересует другое: была ли в вашей жизни настоящая любовь?

Небо на западе стремительно чернело. Дон Хайме взглянул на лампу, не решаясь зажечь ее. Донью Аделу сгустившийся мрак, по-видимому, ничуть не беспокоил.

– Да. Когда-то очень давно, в Париже.

– Она была красива?

– Очень. Она была… похожа на вас. Париж делал ее еще прекраснее: Латинский квартал, элегантные магазины на улице Сен-Жермен, танцы в Шумьер, Монпарнас…

Нахлынувшие воспоминания острой иглой вонзились ему в сердце. Он снова в нерешительности посмотрел на фонарь.

– Мне кажется, нам надо…

– Кто же кого оставил, дон Хайме?

Маэстро горько улыбнулся, понимая, что в темноте она уже не различает его лица.

– Все было сложнее. Через четыре года я заставил ее сделать выбор. И она его сделала.

Его собеседница превратилась в неподвижную тень.

– Она была замужем?

– Да, замужем. А вы очень умная девушка.

– Как же вы поступили потом?

– Забрал свои вещи и вернулся в Испанию. С тех пор прошла целая вечность…

Фонарщики длинными шестами зажигали на улицах фонари. В окно проникло слабое мерцание газового света. Она поднялась с дивана, пересекла темную комнату и приблизилась к дону Хайме. Теперь она неподвижно стояла перед ним.