— Кому ни продано, Онисим Самойлыч, Сидору ли, Карпу ли, не все ли равно? — отвечал, улыбаясь, Дмитрий Петрович.

— Тайности, что ли, какие тут у вас?.. Сказывайте — ведь все одно, не сегодня так завтра узнается, — задыхающимся от злобы голосом вскричал Орошин.

— Никаких тайностей у нас нет, да и быть их не может. Мы со свояком ведем дела в открытую, начистоту. Скрывать нам нечего, — молвил Дмитрий Петрович. — А если уж вам очень хочется узнать, кому достался наш караван, так я, пожалуй, скажу — Марку Данилычу Смолокурову.

— Черт!.. Дьявол!.. Издохнуть бы ему! — неистово вскрикнул Онисим Самойлыч, хватив изо всей мочи кулаком по столу. Схватил картуз и, надев его в комнате, кивнул головой Веденееву и вон побежал.

— Чайку-то, Онисим Самойлыч? — сказал ему вслед Дмитрий Петрович, увидя приказчика, вошедшего с чайным прибором.

— Ну его к черту! — крикнул взбешенный Орошин и скрылся.

Только что проснулся Марко Данилыч, опрометью вскочил с постели и, богу не молясь, чаю не напившись, неумывкой поспешил ко вчерашним собеседникам. К первому Белянкину подъехал в косной. Тот еще не просыпался, но племянник его, увидав такого важного гостя, стремглав бросился в казенку дядю будить. Минуты через две, протирая глаза и пошатываясь спросонья, Евстрат Михайлыч стоял перед козырным тузом Гребновской пристани.

— Здорово, дружище, — протягивая ему руку, молвил Марко Данилыч. — Спасибо за вчерашнее. Ловко сварганил, надо тебе чести приписать. Заслушался даже я, как ты пошел валять. Зато и мной вполне останешься доволен. Пойдем в казенку, потолкуем.

Белянкин повел гостя в грязную, неприглядную казенку. Все там было невзрачно и неряшливо: у одной стены стояла неприбранная постель, на ней, весь в пуху, дубленый тулуп; у другой стены хромой на трех ножках стол и на нем давно не чищенный и совсем почти позеленевший самовар, немытые чашки, растрепанные счетные книги, засиженные мухами счеты, засохшие корки калача и решетного хлеба, порожние полуштофы и косушки; тут же и приготовленное в портомойню грязное белье. Обмахнув полой совсем почти развалившийся деревянный некрашеный стул, Белянкин просил присесть Марка Данилыча.

Присел тот. Предложил было ему Белянкин чайку напиться, но Марко Данилыч наотрез отказался, хоть и говаривал: «От чаю, от сахару отказов у меня нет».

— На дне тысячи подписал? — спросил он.

— Точно так, Марко Данилыч, — отвечал Белянкин.

— Давай.

Замялась мелкая сошка. Сам ни слова, только вздыхает да суется из угла в угол.

— Чего стал? Не ждать мне тебя! — нахмурив брови и повышая голос, сказал Марко Данилыч.

— Да я, ей-богу… Марко Данилыч… не знаю… Сами изволите знать… в смерти и в животе бог волен, робко заговорил Белянкин, увидав, что Смолокуров даже побагровел от досады.

— Что еще тут? — крикнул тот. — Деньги!.. Не задерживай!.. Много вас, надо ко всем поспеть.

— Да помилуйте, Марко Данилыч, тут ведь весь мой наличный капитал…дрожа от робости, чуть слышно проговорил Белянкин.

— Украду, что ль, я твои две тысчонки? — вскинулся на него Марко Данилыч. — Зажилю?.. Сегодня вечером получай товаром, а теперь — не смей задерживать!

— В смерти и животе бог волен…— шептал Белянкин.

— Да говори толком, чего тебе надо?.. — зарычал Марко Данилыч. Белянкин в угол со страха прижался.

— Векселек… потому в смерти и животе…— забормотал он, а сам ровно в лихорадке трясется.

— Дураком родился, дураком и помрешь, — грозно вскрикнул Марко Данилыч и плюнул чуть не в самого Белянкина. — Что ж, с каждым из вас к маклеру мне ездить?.. Вашего брата цела орава — одним днем со всеми не управишься… Ведь вот какие в вас душонки-то сидят… Им делаешь добро, рубль на рубль представляешь, а они: «Векселек!..» Честно, по-твоему, благородно?.. Давай бумаги да чернил, расписку напишу, а ты по ней хоть сейчас товаром получай. Яви приказчику на караване и бери с богом свою долю.

Покорно исполнил Белянкин приказанье Марко Данилыча. Смолокуров стал писать, выговаривая вслух каждое слово:

— Предъявителю сего… Перо-то анафемское какое! Вовсе не пишет… приказа… По Костроме, что ли, в гильдии-то?

— По Парфентьеву посаду, подати там маленько полегче, — перебирая пальцами, отвечал Белянкин.

— Парфентьева посада… купцу… По которой гильдии пишешься?

— По третьей, Марко Данилыч, мы ведь люди маленькие, чуть концы с концами сводим, — плаксиво проговорил Белянкин.

— Третьей гильдии… Евстрату Михайлову, сыну… Белянкину… отпустить под собственноручную… его расписку без промедления!.. Видишь, какие тебе милости: «без промедления»… Из купленного мною от господ Меркулова и Веденеева… рыбного… каравана, следующее… Сказывай, что требуется.

Белянкин стал говорить, а Марко Данилыч писал. Наконец, приказ был подписан, и Евстрат Михайлыч обменялся двумя тысячами на тот приказ со Смолокуровым.

— Прощай, Евстрат Михайлыч, — сказал Марко Данилыч, выходя спешными шагами из казенки. — Разживайся с моей легкой руки! А это, брат, не похвально, что мне не доверяешь.