— Не знаю, — ответила Дуня.

— Тетенька Марья Ивановна совсем было в дорогу собралась. Осталась только повидаться с Егором Сергеичем. Она очень его любит, — сказала Варенька.

Ни слова Дуня.

Полна теперь она воскресшею любовью к отцу и мечтаньями о Петре Степаныче, не о том Петре Степаныче, что в бестелесном образе сейчас являлся перед ней, а о том человеке плоти и крови, чьи искрометные взоры когда-то бывали устремлены на нее и заставляли замирать ее сердце… Не могла она говорить…

И вот вспоминается ей, сладко вспоминается, как в косной на низовье Оки, пышущий здоровьем и весельем, опершись о бок левой рукой, он стоял перед ней со стаканом волжского кваску и дрогнувшим от сердечной истомы голосом говорил: «Пожалуйте, сделайте такое ваше одолжение!» Слова простые, обычные при всяких угощениях, но глубоко они внедрились в Дунином сердце.

И вот теперь, когда перед ней предстает его образ, она невольно влечется к нему… А вот и другой образ, светлый во мраке, любимый середь людской злобы, бедный, покинутый, одинокий… То зримый Дуниной душе образ Марка Данилыча. Суров, молчалив, все перед ним сторонится, никто не смеет к нему подойти, а он страдальчески страдает одиночеством. Ни от кого участья, ни от кого ласки или привязанности. Одна Дуня и на уме и на сердце. Тоскует он, плачет по дочери… А она ради новой веры, что теперь ей сомнительна, покинула и отца и дом его… Встосковался он — так и пишет.. Простые, бесхитростные, но из души вылившиеся слова Марка Данилыча надрывают Дунино сердце… И зачем она его покинула? Чего искала, чего хотела?.. Истинной веры?.. Вот и узнала. Тот же туман, тот же мрак, что и у матушки Манефы в скиту.

— Когда ж опять приедешь в Луповицы? — повторила свой вопрос Варенька.

— Не знаю, — прошептала Дуня.

— Жили мы, жили с тобой, подружились, съединились душами, — со страстным увлеченьем, тоскливым голосом продолжала речи свои Варенька. — И вдруг ничего как не бывало!.. Станем мы по тебе тосковать, будем сокрушаться, а ты?.. Забудешь и нас и святую сионскую горницу… Все забудешь… Опять погрязнешь в суете, погрузишься в мир страстей и утех… И, горючьми слезами обливаючись, будем мы поминать тебя.

— Не приедешь разве к Марье Ивановне? — спросила Дуня. — Ведь от нас до Фатьянки всего сорок верст. Бог даст, увидимся. Погостишь у меня, тятенька рад будет и тебе и Марье Ивановне.

— Как можно мне ехать в Фатьянку? — отвечала Варенька. — У тетеньки там не все еще устроено. И сама-то она, не знаю, как проживет зиму. Соседи — неизвестные, люди, привезенные из Симбирска, какие-то дикие. Знала я их еще в Талызине.

Не отвечала Дуня. Надоела ей Варенька… Если б можно было бежать, минуты не промедлила бы. Но как бежать, куда убежишь?

— Пойдут по окольности праздные толки и пересуды, начнутся сомненья, — продолжала Варенька, — станут подсматривать. Долго ль тут до неприятностей? Она же сказывала, что тамошние мужики сердиты на нее за покупку Фатьянки. Вступаются в какую-то землю. Сенные покосы, что ли. Трудно будет ей там… Опасно даже… Каков еще поп?.. Поп много может повредить. Вот хоть бы нашего отца Прохора взять, всем бы, кажется, должен быть доволен, а пальца в рот ему не клади…

Человек добрый и семья хорошая… А случись что, поможет супротивным… Тьма, мрак!.. Вздумай кто бежать из нашего стада, даст и приют и помощь… Да… А каков поп у тетеньки, она и сама еще не знает.

— Потому-то и надо кому-нибудь ехать с ней и пожить первое время, — помолчав немного, сказала Дуня.

— Конечно, если б из мужчин кто поехал, — отвечала Варенька. — А кому ехать? Батюшке хозяйства нельзя оставить, дяде — корабля.

— Вот тебе бы и ехать, — рассеянно проговорила Дуня.

— Какая я помощница! — возразила Варенька. Чем могу помочь? Еще чего-нибудь напутаю. Хуже, пожалуй, выйдет.

И снова глухое молчанье. Три длинные, через весь сад проложенные дорожки медленно прошли Варенька с Дуней. Обе молчали.

— Вот и Катенька уехала, — сказала, наконец, Варенька. — Без нее как-то пусто… Она ведь такая умная, разговорчивая.

— Да, умная, — промолвила Дуня, не думая ни о Вареньке, ни о Катеньке.

Опять пошли по дорожкам. Опять обе молчат.

— Желтеть стали, — указывая на липы, молвила Варенька.

— К тому идет, — чуть слышно проговорила Дуня.

— Да. Недалеко и до осени, а там не увидишь, как и зима подойдет, — сказала Варенька. — Вон клены-то как покраснели и рябины тоже. А у дикого винограда листья, как кровь.

Дуня промолчала.

— Да что ты какая? Слова от тебя не добьешься, с нетерпеньем вскликнула Варенька. — Неприятные письма, что ли, получила?

— Нет, никаких неприятностей, — ответила холодно Дуня.

А тоска так и разливается по бледному лицу ее. Так и гложет у ней сердце… То отец мерещится, то Самоквасов не сходит с ума. Уйти хочется, одной остаться, но Варенька ни на шаг от нее.

Подошли к богадельне. Она была внутри освещена, а окна от духоты растворены настежь. Громкие, нестройные голоса оттуда несутся. Густо обсаженная вишеньем невысокая богадельня стояла в самом глухом месте, в отдаленном углу сада. За ней больше чем на полверсты тянулись ульи старого пасечника Кириллы.