Я не сомневался, что Антон, возвращаясь домой, тщательно вытирает ноги.

Я попробовал сдвинуть решетку и остался доволен результатом. Должно сработать.

Я достал сигареты и обнаружил, что в пачке осталась всего одна штука. Хороший признак. Значит, он скоро явится.

Напротив подъезда остановилась белая «четверка». Новенькая, еще без номеров и абсолютно чистая, несмотря на снег и грязь. Как будто ее доставили с завода до ближайшего угла в контейнере. Открылась дверь, но водитель не вылезал, убирая что-то в салоне. Когда он выпрямился и выдернул из замка зажигания ключи, я узнал Антона.

Он был трезв и находился в хорошем настроении. Свое длинное пальто и костюм он сменил на короткую куртку с меховыми отворотами и джинсы. Прическа выглядела так, словно он только что от парикмахера, и, несмотря на расстояние, мне показалось, что я слышу запах дорогого одеколона.

Он вылез, держа в руке тяжелый полиэтиленовый пакет. Насвистывая, запер дверь и не спеша пошел к подъезду, любовно оборачиваясь на машину.

Машина была без сигнализации, и он не ставил никаких механических противоугонных устройств.

Видимо, заехал домой ненадолго.

Ему придется задержаться.

Я наклонился и сменил положение решетки по методу недоноска Кости. Прыгнул к подвалу и бесшумно спустился на несколько ступеней. Осторожно, по миллиметру, притворил дверь, оставив маленькую щелку.

Мне казалось, что грохот моего сердца и шум дыхания слышны на улице.

Куда же он пропал?

По моим расчетам он уже должен был появиться.

А если он подойдет к решетке, усмехнется, погрозит мне пальцем и перешагнет через нее?

Глупости. Никуда он не денется.

Вот только куда же он пропал?

Как противно дрожат колени. И ладони не успеваю вытирать о пальто.

Ерунда. Ну куда же он, сука, делся!

Дверь распахнулась, и в подъезд, топая высокими, на толстой рифленой подошве ботинками, чтобы сбить снег, вошел Антон. Он смотрел под ноги и продолжал насвистывать что-то веселое.

Я достал пистолет.

Он дважды пнул правым ботинком в стену, сбивая налипшую грязь.

Последний шаг.

Мне показалось, что он все-таки собирается перешагнуть решетку.

Сука!

Левый ботинок опустился на металлические прутья. Решетка едва заметно шевельнулась, но Антон еще не понял опасности. Он продолжал свистеть. Даже громче, чем на улице. И оторвал от земли правую ногу, перенося весь свой восьмидесятикилограммовый вес на левую. Качнулся в руке белый, набитый продуктами и выпивкой полиэтиленовый пакет, и в следующий миг Антон провалился в яму.

Я видел, как, переворачиваясь, тяжелая решетка ребром рубанула его по ногам. Как исказилось от боли и побелело его лицо.

Он даже не успел уцепиться руками. От удара грудью о край бетонной ямы он закрыл глаза. Лопнула в пакете бутылка.

Я вылетел из своего укрытия и саданул рукояткой пистолета ему по затылку. В последний момент, разглядев, что он и так потерял сознание, я придержал руку.

Антон начал сползать. Вцепившись в скользкую кожу куртки, я с трудом выволок его наверх. Мертвенная бледность лица и неестественный изгиб правой ноги мне не понравились.

Белый пакет остался лежать на дне ямы. Запахло коньяком.

Схватив Антона под мышки, я поволок его к лифту. Я заблаговременно вызвал кабину на первый этаж.

Лишь бы никто сейчас не ввалился в подъезд.

Когда мы оказались в тесной, провонявшей мочой кабинке, я перевел дыхание. И тут же выругался. Решетка. Надо было поставить ее на место. Незачем калечить посторонних людей. Впрочем, подъезд хорошо освещен, черная яма видна издалека. Вряд ли кто-то в нее свалится. Но ее лучше закрыть.

Лифт остановился, и, когда открылись двери, я лицом к лицу столкнулся с женщиной. Лет сорока, с властными чертами лица и в черной, безумно дорогой шубе. В руке она держала ключи от машины.

Я опомнился первым. Выволакивая его за плечи из лифта, я криво улыбнулся и пояснил:

— Вот, приехали с Антоном, а он в подъезде в какую-то яму провалился. Там какая-то сволочь решетку убрала…

— Да? — холодно переспросила женщина, вертя ключи между пальцев так, словно это был нож.

— Да. Вы осторожней, если туда едете…

— Не беспокойтесь. — Она зашла в кабину, продолжая сверлить меня недоверчивым взглядом, так смотрят женщины, облеченные властью. При коммунистах она была каким-нибудь комсомольским функционером, а потом организовала собственное дело. Я чувствовал, что ей очень хочется проверить мои документы. Это было написано у нее на лице.