В коридоре третьего этажа я чуть не столкнулся с Ревазом и Павликом, которые направлялись к лифту. Сохранив безразличное выражение лица, я посторонился, и они прошли мимо, обдав меня запахом дорогой парфюмерии. Как недавно Фунт, они не проявили ко мне ни малейшего интереса. Наверное, я стал человеком-невидимкой.

Белого чемоданчика при них не было. Все правильно. Они поужинают и вернутся в номер, после чего в ресторан отправится Вадик. Значит, все события развернутся в ближайшие четверть часа.

Я знал, что у меня все получится.

Оставив дверной замок висеть в одной петле, я вышел на черную лестницу и встал у стены. Она освещалась только лампочкой на первом этаже, и я напрягал слух, пытаясь определить, если ли на лестнице кто-то кроме меня.

Никого.

Я напялил шапочную маску, поправил отверстия для глаз и положил руку на игрушечный «вальтер». После всех перестрелок и мордобоев я очутился на темной лестнице, в двадцати метрах от места очередной бойни с пластмассовым пугачом. Смешно.

Я закрыл глаза и мысленно представил номер, в котором находится Вадик.

Он сидит вполоборота к двери и смотрит телевизор с приглушенным звуком. «Беретта» с досланным в ствол патроном лежит под рукой. Рядом радиостанция, чтобы в любой момент связаться с напарниками. Он пьет сок и жует свою резинку, периодически поглядывая на дверь и прислушиваясь к доносящимся из коридора звукам. Пока ничто не привлекает его внимания, но выработанное годами опасной работы чутье не позволяет расслабиться, как раньше. Белый кейс стоит в стенном шкафу. Нет, определенно ему что-то не нравится. Он поднимает рацию, раздумывая, не вызвать ли коллег из ресторана. Но ничего конкретного он им сказать не сможет. Никак не определить, что это. Но у него уже были такие случаи. Шесть лет назад в Колумбии, когда он, бросив все, удрал из гостиницы за десять минут до полиции. Или двумя годами позже в Аргентине, когда он, подчинясь своим ощущениям, достал ствол за секунду до того, как началась стрельба.

Вадик вздыхает и откладывает рацию. Нет, он не будет поднимать тревогу. Не стоит давать лишний повод к разговорам о том, что его нервы стали ни к черту и что пора ему переходить на менее ответственную работу. Подождем. Скоро они вернутся.

Он наливает себе остатки апельсинового сока из пакета и пьет, глядя на экран. Там очередная телевикторина. Круглый игровой стол, по которому разбросаны пачки денег и какие-то бумаги, в креслах с высокими спинками мужчины в смокингах. Их лица пышут самодовольством; они вальяжно делают ставки; утомленный взгляд направлен в центр стола, а правая рука, с зажатой в пальцах охапкой денег, небрежно откинулась назад, где ждет угодливый халдей. Они очень ценят и любят себя. Вадик отставляет опустевший стакан и пытается настроиться на телепередачу, но чувствует, что ничего не понимает…

Игра прерывается рекламным блоком. Расхваливаются женские гигиенические средства, и он отворачивается от экрана, чтобы взглянуть на дверь и на стенной шкаф. Снова поднимает рацию… После нажатия на кнопку «передача» вспыхивает сигнальная лампочка. Все в порядке, в любой момент он может связаться со своими. Действительно, нервы у него немного расшатались…

Раздается стук в дверь. Три коротких удара, и после паузы слышится женский голос:

— Это Смирнова, дежурный администратор! Вы не могли бы открыть?

Он поворачивается к двери, готовый в любой момент упасть на пол и открыть огонь.

Дежурный администратор. Никогда раньше такого не бывало. Что ей нужно?

— Минуту! — кричит он и берет рацию. — Павел, ты меня слышишь?

— Да, — доносится из динамика хрипловатый голос. — Что у тебя?

— Подойдите ко мне. Кто-то стучится в дверь, говорит, что дежурный администратор.

— Спроси фамилию.

— Смирнова.

— Да, она сегодня работает. Реваз в сортире, я не хочу его оставлять. Она баба нормальная, поговори с ней. А мы через пару минут будем. Вот, он уже идет! Сейчас поднимемся!

Вадик откладывает рацию на прежнее место, смотря на нее с подозрением. Что-то ему не нравится…

Снова стучат в дверь. Настойчивее и требовательнее.

— Откройте! Слышите меня?

Он встает с кресла и убирает оружие в правый брючный карман, прикрывая массивную, под сдвоенный магазин, рукоять полой пиджака. Он медленно идет к двери, и каждый шаг дается ему с трудом, он чувствует, что-то не так… Все разумные доводы о невозможности каких-либо инцидентов оказываются бессильными перед ощущением опасности. Перед предчувствием беды.

Он оглядывается на шкаф. Там, в небольшом кейсе из кожи белого цвета, лежат сто шестьдесят тысяч долларов. Ему случалось охранять суммы на несколько порядков выше…

Секунды растягиваются в года, и он все идет и идет… Когда до двери остаются последние шаги, он с оглушающей прямотой понимает, что это — все…

Дверь распахивается ему навстречу, и двое мужчин с порога начинают стрелять. Привычного грохота выстрелов не слышно. Взгляд успевает зафиксировать вздрагивающие в руках ТТ, удлиненные навинченными на стволы глушителями. Пули пробивают легкий бронежилет. Вадик падает, дважды, не целясь, стреляет и откатывается в сторону, пытаясь закрыться креслом. Мягкая, обтянутая вельветом спинка не защитит от пуль, но помешает нападающим верно прицелиться, а ему всего-то и надо продержаться несколько секунд, пока не подоспеют ребята…