Леди Р** дернула за колокольчик в диванной, которую называла будуаром, и явился мальчик лет четырнадцати, в голубой блузе с кожаным поясом.

— Лионель, завтрак! Исчезни прежде, чем левиафан успеет проплыть милю! Булок и масла!

— Сейчас, — отвечал он живо. — Все будет готово прежде, чем человек успеет проплыть сто шагов! — И он исчез.

— В этом мальчике пропасть ума, — заметила леди Р**. — Хоть сейчас в шуты к Астлею. Я встретила его совершенно случайно; он один из моих образцов.

Я никак не могла догадаться, что она под этим разумеет; но скоро все объяснилось. Завтрак прервал на минуту ее болтовню. Потом она опять крикнула пажа. — Убирай, только осторожнее!

— Знаю! Я не разобью посуды по-вчерашнему.

Он собрал завтрак на поднос с удивительною быстротою и исчез так проворно, что я невольно подумала: вчерашняя история повторится.

Не успел он переступить за порог, как леди Р** подошла ко мне и сказала:

— Дайте мне хорошенько на вас посмотреть. Да, я не ошиблась, вы удивительный образец и будете моей героиней. Именно такой красоты я и искала. Присядьте, поболтаем. Я часто нуждаюсь в обществе. Секретарша, ведь это только так говорится: я пишу чрезвычайно скоро и не могу поспевать за мыслями. Четко ли я пишу или нет, это не моя забота, а наборщика. Разбирать рукопись его дело, и потому я никогда не заставляю переписывать мои сочинения набело. Я нуждаюсь в прекрасной собеседнице; безобразную я не пригласила бы ни за какие блага в мире: она вредила бы мне столько же, сколько вы принесете пользы.

— Право, не понимаю, какую пользу могу я вам принести, если не буду писать для вас.

— Боже мой! Да мне довольно смотреть на вас, когда я чувствую расположение писать; в этом случае, согласитесь, вы доставляете мне пользу. Но не будем входить в философские или психологические прения. Все это объяснится со временем само собою. Теперь, прошу вас, сделайте мне одно только одолжение, пропустите мимо эти глупые, церемонные две недели, которые все-таки кончаются сближением и короткостью; они доказывают только людскую подозрительность. Позвольте мне называть вас Валерией, а вы называйте меня Семпронией. У вас прекрасное имя; оно годится для любой героини. Мое настоящее имя Барбара. Называйте меня Семпронией; вы меня очень обяжете. Теперь я сяду писать; возьмите книгу и садитесь на софу; в начале следующей главы героиня моя находится именно в этом положении.

Леди Р** села за письменный стол, а я на софу. Читая книгу, я заметила, что леди часто сводит глаза с бумаги на меня; я догадалась, что она меня описывает. Через полчаса она бросила перо и воскликнула:

— Вот! Я обязана вам лучшим изображением героини! Слушайте.

И она прочла мне очень лестное и цветистое описание моей особы.

— Мне кажется, — сказала я, — что вы обязаны этим портретом больше воображению, нежели действительности.

— Нет, нет, Валерия. Я отдала вам справедливость, не больше. Нет ничего лучше, как списывать живые лица; это то же самое, что живопись: верно только то, что списано с натуры. Да и что такое рассказ, если не та же живопись, только пером?

В эту минуту вошел Лионель с письмом; он слышал ее последнее замечание и сказал, подавая ей письмо:

— Вот тут на конверте кто-то нарисовал ваше имя; надо заплатить семь пенсов. Это ужасно дорого за такую пачкотню.

— Не должно судить по наружности, — отвечала леди Р** — Содержание может стоить сотни фунтов. Наружность этого письма, конечно, не обещает ничего особенного, но может быть в нем, как в безобразной жабе, скрывается алмаз. Насчет жабы — это было, поверьте, в старые годы, Лионель, и Шекспир этим воспользовался.

Она прочла письмо, положила на стол и сказала Лионелю:

— Можешь идти.

— Вы вскрыли жабу; желательно знать, оказался ли в ней алмаз?

— Нет, это обыкновенное письмо и касается тебя. Башмачник в Брайтоне просил заплатить ему восемнадцать шиллингов за заказанные тобою башмаки.

— Да, действительно, я ему еще должен, да мне некогда думать о своих делах: я занят вашими.

— Теперь тебе напомнили, так ты лучше отдай мне деньги, а я их отошлю куда следует.

В эту минуту леди Р** нагнулась поднять свой носовой платок. На столе лежало несколько золотых; Лионель, мигнувши мне глазом, взял один из них и подал его молча леди Р**

— Хорошо, — сказала она. — Я люблю честность.

— Да, — отвечал бесстыдный мальчик, — я, как большая часть автобиографов, родился от честных, но бедных родителей.

— Верю, что родители твои были честные люди, и в награду за твою честность и заплачу за тебя; оставь эти деньги себе.

— Благодарю вас. Да, я и забыл сказать вам: кухарка ждет ваших приказаний.

Леди Р** встала и вышла. Лионель, посмотревши на меня с улыбкой, положил монету обратно на стол.

— Вот что называется честность, — сказал он. — Занял — и возвращаю.

— А если бы она не подарила вам этих денег? — спросила я.

— Все равно, я возвратил бы их, — отвечал он. — Если бы я хотел, то мог бы обкрадывать ее каждый день. У ней деньги всегда так валяются, и она никогда их не считает, и кроме того, если бы я хотел воровать, так уж, конечно, воровал бы не при ваших ясных глазах.

— Бесстыдный!

— Это от того, что я много читаю. Что ж! Не моя вина! Леди заставляет меня читать, а в старых историях пажи всегда бесстыдны. Однако ж мне некогда болтать: ножи еще не вычищены. — И он вышел из комнаты.