— Может быть, вам странно, что я настолько вам доверяю?

Клавдий почему-то вспомнил Хелену Торку. Горящий театр, «вы были добры»…

— Ваше сиятельство может быть уверенным, что я оправдаю это доверие, — отозвался он сухо. — Ровно как и в том, что крайние меры не понадобятся. Я принимаю… предложение, но не для того, чтобы им воспользоваться.

Герцог помедлил и неуверенно кивнул.

Кажется, темный комок страха, побудившего его сиятельство на этот разговор, только теперь немного ослабел.

— Значит, вы меня все-таки сдаете?..

— Ивга, это ведь не тюрьма и не стража. Ни одна виженская ведьма не имеет теперь права на свободу… Пойми меня правильно.

Она молчала, но ее взгляд был верхом красноречия.

Клавдий много бы дал, чтобы избавить их обоих от этой сцены — но тянуть дальше было никак невозможно. Если он хочет, чтобы к его приказам относились серьезно — он должен как минимум уважать их сам, хотя бы не попирать сапогами. И визит герцога попросту подтвердил давно известное правило: не хочешь, чтобы в доме следили слуги — вытирай ноги о коврик у двери.

Ивга не могла более жить в его явочной квартире, но и заключать ее в тюрьму он тоже не хотел, а потому в приказном порядке освободил в изоляторе одну из комнат для отдыха персонала. Персонал был, вероятно, недоволен; в этой казенной комнате имелось даже некое подобие уюта, там было все, необходимое для жизни — и штатная охрана, в надежность которой Клавдий верил совершенно.

Внося Ивгу в документы как профилактически задержанную, Клавдий испытывал не облегчение — все же освободил от некой неловкости свою профессиональную совесть — а глухое раздражение и темный стыд. И чувство вины — потому что, уже подписывая распоряжение, знал, как будет выглядеть их с Ивгой беседа. И перед глазами у него уже тогда стояло Ивгино лицо, смертельно оскорбленное, с сухими яростными глазами, с рыжими космами, разметавшимися, как костер…

— Ивга, — сказал он так мягко, как только мог. — Когда эти дурацкие времена закончатся… А они ведь закончатся когда-нибудь… Снимем тебе квартиру. С окнами на реку. Будешь жить, как хочешь, ключ будет только у тебя… Если пожелаешь, можем даже над дверью приколотить табличку: «Здесь живет абсолютно свободная ведьма»… Но сейчас нельзя. Надо хотя бы видимость создать, чтобы ни у кого не было повода возмутиться — а почему эта ведьма на особом положении…

— У вас из-за меня неприятности, — сказала она с короткой усмешкой. — Слухи, сплетни, недовольство… Я-то думала, что уж на кого-кого, а на вас повлиять тяжело…

Он сдержал внезапное раздражение. Усмехнулся, показывая, как мало задел его упрек:

— Хочешь, помогу тебе собраться?

— Мне собираться недолго, — сообщила она, глядя в сторону. — Я всю жизнь так… трусики-носочки в сумку, куртка-джинсы, пара кроссовок, билет на поезд — и вперед… Только на этот раз билетом снабжаете вы.

— Хорошо бы ты не обижала напрасно человека, который ради тебя… ладно, молчу, умолкаю.

— Почему умолкаете? — она вскинула голову, заставив ярче вспыхнуть рыжий пожар своих блестящих волос. — Давайте, говорите… Выйдет прекрасный монолог для серийной мелодрамы. «Я так много сделал для нее, она же платит мне черной неблагодарностью…»

Он вздохнул и повернулся к двери, будто собираясь уходить; она догнала его в проеме и вдруг обняла за плечи. Так крепко и так неожиданно, что он замер.

— Клавдий… Мне чего-то муторно. Не оставляйте меня, пожалуйста. Единственный человек, которому… можно, вроде как, верить… Возьмите меня на вечер к себе. Вроде как ребенка берут, чтобы назавтра он веселее в приют топал… Один разочек. Послабление… А? Клавдий, а?..

Он накрыл ладонями ее руки на своих плечах.

Откуда шпионы его сиятельства взяли, что между Великим Инквизитором и его подопечной существует «безумная любовь»? Стандарт мышления — если мужчина в летах и при власти покровительствует красивой девчонке — значит…

Ему вспомнился лисенок из его детства. Несчастный узник за двойной железной сеткой. Вольнолюбивое существо, рожденное в тюрьме и для тюрьмы…

— Ивга, ты на меня сильно обижаешься?

— За что? Да за что же?.. Клав, я же понимаю, я все… Простите меня. Пустите меня… на один вечер, я на диване тихонечко… И даже, если хотите…

Он обернулся.

Она покраснела. Она стояла, мучительно алая, с пунцовыми ушами, со слезами, навернувшимися на глаза:

— Нет… я не то имела в виду… Клав, не смотрите так. Ну простите, простите пожалуйста, я так много видела… мужиков, которых за одно… за это легко купить… Теперь вы обо мне подумаете, что я… А я о вас так никогда не думала, клянусь… Ну что я за дура, ну кто меня за язык…

— Не плачь. Ничего я такого не думаю.

— Правда?..

— Я немножко разбираюсь… в ведьмах. Не плачь.

Это был самый длинный вечер в Ивгиной жизни.

Первую его половину она провела в совершенном одиночестве, в огромной квартире на площади Победного Штурма, перед темным экраном телевизора. Холодный закат за окнами погрузил жилище Клавдия в нехороший красный свет — к счастью, ненадолго, закат благополучно погас, и Ивга осталась сперва в сумерках, а потом и в темноте.