Шрифт:
— Ложится ваш путь. Пусть ровнее ляжет.
На пол по очереди упали четыре длинных веревки. Четыре безвольных змеи, упали на пол и замерли в четырех непохожих рисунках. Перед девчонкой — почти ровной линией с несколькими петлями у начала, у старухи — сложным лабиринтом узлов, у завитой дамы — кольцами, почти правильной спиралью, а у Ивги…
У Ивги — путаным клубком. Таким тугим и путаным, что даже ведьма с распущенными волосами — Ивга поймала ее взгляд краем глаза — невольно содрогнулась. И переглянулась с товарками, молча ожидавшими на том конце зала…
— Идите по нитке. Слушайтесь своего естества. Не сходите с дороги… Идите.
Я не пройду, подумала Ивга почти с радостью. Мне явно не пройти, это такая ловушка, они все подстроили заранее…
Она беспечно шагнула вперед, поставила кроссовок на край веревки — и в ту же секунду осознала, что пройдет.
Пройдет.
Вспыхнул огонь.
И спортивный зал перестал существовать.
Девчонка шла по шпалам. По узкому железному полотну, и две ртутно блестящие рельсы указывали ей путь.
Она шла, спотыкаясь, обмирая, а полотно путалось, ветвилось стрелками и захлестывалось петлями. Рычаги стрелок с мутными глазами фонарей удовлетворенно качались за ее спиной, щелкали, будто захлопывая дверь. Отбивая пройденный этап.
Она шла, упрямо глядя вперед, туда, где рельсы терялись в тумане. Ветер стоял стеной и давил ей на лицо, как пресс. И туман, и ветер…
Кажется, она отстала от поезда. Кажется, надо догнать. Кажется…
Она знала, что дойдет.
Старуха шла по волосу. Седой нескончаемый волос, и безымянная темнота внизу. Старуха качалась, ловя руками ускальзывающее сознание, и шла, и видела себя молодой и сильной, такой же, как в тот день, когда ее на сеновале застиг белозубый бродяга, которому она по ходу дела всадила в печенку ржавый обломок косы. Теперь она шла по седому волосу и знала, что дойдет до самого конца.
Женщина шла по льду. По хрупкому весеннему льду, а снизу, из-под прозрачной корочки, на нее смотрели ее неродившиеся дети. Два мальчика и девочка; женщина знала, что ни в коем случае не наступит на их лица, скорее в полынью… А полыньи подступали все ближе, женщина плутала по льду, возвращалась по своим следам, и все чаще натыкалась на цепочки других следов, оставленных крохотными босыми ногами…
Женщина стискивала зубы и шла дальше. Потому что она дойдет. У нее нет другого выхода.
Ивга шла по кольчатому телу желтой полосатой змеи. Змеиные мышцы пружинили под ногами; Ивга беззвучно плакала, решаясь на каждый новый шаг, потому что в конце пути ее ждала плоская голова с трепещущим раздвоенным языком. Немигающие глаза смотрели жестко и в то же время понимающе; точно так иногда смотрел на нее Клавдий.
«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»
«А зачем ей мои письма, меня забыли, оставили, я же отрезанный ломоть…»
«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»
«Только бы вырваться, я напишу, напишу, я приеду, я…»
«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»
Ивга пригибалась, пролезая в тугие петли змеиного тела. Зажмурившись, продиралась сквозь самые узкие кольца, и подмогой ей была блестящая, скользкая, идеально гладкая чешуя.
«Я пройду, я… Сохранить бы память. Ведь я пока что все помню. Кто я, где жила, кого любила… Сохранить бы мне память…»
«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»
Ивга стонала от унижения. И с каждым шагом ощущала себя все более мерзким, все более низостным, все более никчемным существом. Комком грязи…
«Клавдий, я вас никогда не увижу».
«Что ж ты матери…»
«…никогда не увижу. Никогда. Пожалуйста, не надо меня помнить, забудьте…»
«Что ж ты…»
Наконец, у нее подломились колени. Она упала, вцепившись в змеиное тело, в обморочном ожидании. Страшном ожидании непонятно чего.
Тогда плоская голова змеи торжественно качнулась:
«Теперь я тебя укушу».
«Не надо, пожалуйста…»
«Теперь я тебя укушу. Придет время умирать — умри без страха…»
Ивга закричала. То есть ей казалось, что она кричит — на самом деле ей не удалось издать ни звука. Змеиная голова приблизилась, и открывшаяся пасть обнажила перед ее глазами два изящно изогнутых зуба.
«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»
«Не на…»
«Надо, поверь мне».
Челюсти сомкнулись.