«И впрямь, – отметил про себя сотник валковский. – Раз голым из дома на улицу не поскачешь, значит, шаровары потребны. Чтоб срамным задом не отсвечивать. А где те шаровары взять? – либо в сундуке, либо на ярмарке в Сорочинцах. Правильно говорит дед».

И так Логину мысль сия разумной показалась, что есаул Шмалько исподтишка линейкой по плечам огрел – не заметил.

– Вот тогда и взывает Малах-посланец к иному человеку: услышь! впусти! Ты мне тело на срок малый, я тебе – иной корысти с верхом отвалю! Не часто, а находятся смельчаки – кому терять нечего. Одного казнь смертная на рассвете ждет. Другой болен неизлечимо. Третий душу за родича или там любовь свою положить готов, а сил недостает. Соглашаются; заключают договор со светлым ангелом. А в договоре том сказано: по доброй воле впустил, по доброй и выпущу…

Старец перевел дух.

– А как срок истекает, то не всякий человек подобру-поздорову из себя Малаха отпустит. Кто излечился – вновь захворать пуще прежнего боится. Кто от казни ушел – новой казни ждет. Кто друга спас – сам в беду угодил. А Малах есмь свет, и в ком того света с избытком, тот многое может. Вот и не выпускают люди ангела договорного, не дают на уход своей доброй воли. Побудь еще, говорят, погости ангелом-хранителем…

(…голова кружится.

Надо держаться. Вон и Иегуда – весь белый, даже борода словно побледнела… поседела борода, инеем взялась.

Надо.

Держаться.

Иначе они не поймут… иначе мы не поймем.

Рав Элиша, ехидный Чужой, запертый в немощном теле! – помнишь, ты спрашивал меня? Ты спрашивал: могу ли я поменять их местами, свои реальности, внешнюю и внутреннюю, могу ли я вывернуться наизнанку, насквозь – и освободиться полностью?

Ты знаешь, сейчас мне кажется, что – да.

Могу.

Ведь «снаружи» и «внутри», в сущности, одно и то же…)

– …побудь еще!.. Кричит Малах, бьется, исходит светом, как припадочный – слюной. А выйти без разрешения не может. Страшна для него темница плотская. И не идти в мир не мог, если Рубежи велели Существу Служения: «Иди!» – и остаться в мире боится.

– Чего? – истово выдохнул сотник Логин в повисшей тишине. В гулкой тишине, морозной, зябкой, несмотря на жаркое лето вокруг. – Чего боится-то?!

Непонятно было: пустили, значит, ангела с крылышками, вроде как в хату переночевать, а теперь по доброй воле отпускать не желают. Точно галера турецкая: забрался поплавать и остался – в кандалах да на веслах. Так ведь и с галеры удрать иной раз получается… А тут не галера – человек. Помрет своей смертью, и гулять ангелу по новой в поднебесье… то бишь в Рубеже ихнем.

– Ты это… ты, значит…

Хотел сотник сказать: «Ты, христопродавец, кончай москаля лепить! начал говорить – договаривай!»

Хотел, да не вышло.

Заледенел язык.

А старый, очень старый человек все смотрит, и все на него, на Логина Загаржецкого; и все понимает – и сказанное, и проглоченное.

Нет обиды во взгляде его.

Живой взгляд, блестящий, молодой.

Хитрый.

– А смерти человека-темницы и боится он, Малах Рубежный. После смерти ему ведь в гниющей плоти еще двенадцать месяцев по закону обретаться, до выхода на свободу. Не выйдет ли Ангел – безумцем? свет – тьмой?

Прикусил сотник Логин язычок.

До крови.

Только и показалось: не стало никого по лавкам. С ним одним старик разговаривает, с глазу на глаз.

Из сердца – в сердце.

– Однако смерть телесная не самый страх – самый, он пострашнее будет. Горит свет чужой в сосуде плотском, корчится запертый Малах в человеке – а человек-то его уже потихонечку переваривает душой своей, травит кислотой людских помыслов… Ведь души людские, согласно книге «Зогар», чином выше ангельских уровней созданы. Оттого и не захотели ангелы первому Адаму кланяться; оттого и служат, не любя. Год пройдет, два, третий настанет – забудет Малах-узник себя самого. И не вспомнит.

Старик помолчал.

Губами пожевал.

(…Рав Элиша! Еще!

Я сам ведь не смогу… не объясню!

Еще!..)

– Был человек, был в нем ангел по договору. А останется навеки: человек-клятвопреступник с лишним, краденым светом внутри. Жить будет – долго. Ворожить – сильно. Из тела в вещь, из вещи в тело, если потребуется, шастать станет, верхом на пламени Малаха-беспамятного. Отец под старость омолодится, сына в расход, да сам сыном и назовется! поживет еще чуток – пока внук не вырастет. А глупцы талдычат в один голос: бесы… одержимые…

Тут Логин старика вроде как слышать перестал.

И видеть перестал. О своем задумался. Не то сон во сне случился, не то еще какая мара навеялась. Грезится Логину, как он по новой в самое пекло собирается, за Яринкой-ясочкой. Да только подходит к нему уже не Рудый Панько, не Юдка Душегубец со своей пропозицией – ангел небесный является. Серафим о шести крыльях. Ну пусть не небесный, пусть Рубежный – о том ли речь? Является, значит, и глаголет нежным гласом: «Пусти меня, друг-Логин, до себя в утробу! Я через тело твое черкасское дельце малое обстряпаю! – да и тебя, родной, не забуду! отслужу!»