С безопасной дистанции, из-за выступа калитки, Богус обсуждал с ней привычку Кольма обзаводиться зубами по ночам. Позже наступил момент, когда ему следовало бы предусмотрительно удалиться — когда она ушла в дом вставлять колпачок. Однако старомодное очарование этого приспособления заинтриговало его: он представил себе этот колпачок, сплошь утыканный ластиками, карандашами и почтовыми открытками — инструментами поэтессы, которой никак не обойтись без настольного прибора, — и был слишком зачарован, чтобы уйти.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: а не заразит ли его Элсбет той самой заразой, которую он подцепил от нее много лет назад? Но, находясь уже в гамаке, Богус лишь выразил разочарование по поводу того, что Элсбет вставила это приспособление, пока находилась в доме.

— Почему ты хочешь его видеть? — удивилась она.

Он не мог толком объяснить ей про ластики, карандаши и почтовые открытки или даже маленький обрывок с незаконченным стихотворением. Однако ему никогда не нравились стихи Элсбет, и после того, как все было кончено, он прошел не меньше мили, прежде чем окунулся в океан, чтобы она не услышала, как он плещется, и не сочла себя оскорбленной.

Богус сообщил своему магнитофону:

— Таким образом я решил продемонстрировать свою вежливость.

Первые лучи рассвета падают на вылизанную лужайку Фитча, и Богус видит, как старик снова ковыляет от двери, просто чтобы посмотреть. Что ждет тебя здесь, думает Трампер, если Фитч, в его-то возрасте, все еще страдает бессонницей?

Теперь я больше не страдаю бессонницей. Тюльпен следит за этим. Она знает, как лучше всего отучить меня от этого. Мы ложимся спать в разумное время, занимаемся любовью и засыпаем. Если она ловит меня на том, что я проснулся, то мы снова занимаемся любовью. Несмотря на большое количество выпиваемой воды, я сплю спокойно. Вот только в дневное время ищу себе занятие.

Раньше я был страшно занят. Да, я был выпускником университета, корпевшим над своим дипломом по сравнительной литературе. По поводу специализации руководитель моей диссертации и мой отец выразили единое мнение. Как-то раз, когда Кольм заболел и отец отказался выписать ему рецепт. «Разве уролог может быть педиатром?» Ну кто бы спорил? «Обратись к педиатру. Ты пишешь диссертацию, не так ли? Так что наверняка прекрасно понимаешь важность специализации».

Я и в самом деле прекрасно это понимаю. Мой руководитель, доктор Вольфрам Хольстер, говорит, что раньше ему никогда не приходилось иметь дело с такой специализацией, как моя.

Должен признаться, тема у меня крайне редкая. Моей диссертацией должен стать перевод поэмы «Аксельт и Гуннель» с древнего южноскандинавского языка; на самом деле этот перевод будет в своем роде единственным. Древний южноскандинавский очень плохо изучен. В некоторых сатирических стихах, написанных на восточном древнескандинавском и западном древнескандинавском, можно найти его отголоски. Восточный древнескандинавский — язык мертвый, бывший северогерманский, развившийся в исландский язык и язык Фарерских островов. Западный древнескандинавский тоже мертвый язык, уходящий корнями в северогерманский и развившийся в шведский и датский. Появившийся впоследствии норвежский — по сути нечто среднее между восточным древнескандинавским и западным древнескандинавским. Но самым мертвым из них считается этот самый нижний древнескандинавский, который ни во что не вырос. Фактически он представляет собой довольно грубый диалект, и единственное произведение, когда-либо написанное на нем, — это «Аксельт и Гуннель».

Я собираюсь снабдить свой перевод чем-то вроде этимологического словаря нижнего древнескандинавского. То есть составить словарь аутентичного нижнего древнескандинавского. Доктор Хольстер очень заинтересовался этим словарем; он считает, что словарь может быть полезен для этимологических изысканий. По этой причине он и утвердил тему моей диссертации. На самом же деле он считает, что «Аксельт и Гуннель» — настоящий хлам, хотя и затруднился бы доказать это. Доктор Хольстер не знает на нижнем древнескандинавском ни единого слова.

Поначалу я нашел составление этимологического словаря очень утомительным занятием. Нижний древнескандинавский стар как мир, а его оригинальные слова имеют весьма неопределенный смысл. Оказалось куда проще заглянуть вперед: в шведский, датский или норвежский, чтобы посмотреть, во что превратились эти слова из нижнего Древнескандинавского. Я обнаружил, что они, по большей части, представляют собой исковерканные в устной речи слова западного и восточного древнескандинавского.

Затем я нашел способ, как сделать написание словаря более простым занятием. Поскольку никто ничего не понимает в нижнем древнескандинавском, я решил выдумывать слова. Я выдумал множество оригинальных слов. И это здорово облегчило перевод «Аксельта и Туннель». Я стал выдумывать все новые и новые слова. Отличить настоящий нижний древнескандинавский от выдуманного мною нижнего древнескандинавского крайне трудно.

Доктор Хольстер ни за что не заметит разницы. Но с окончанием диссертации у меня возникли некоторые проблемы. Я бы сказал, что я остановился из глубокого почтения к своим главным героям. Их любовная история очень интимная, и никто толком не знает, о чем она. Я бы сказал, что я остановился, почувствовав, что Аксельту и Гуннель необходимо позволить сохранить некоторую приватность. Но кто-нибудь, кто хорошо меня знает, мог бы заявить, что это наглая ложь. Они бы заявили, что я бросил перевод потому, что возненавидел «Аксельта и Туннель», или потому, что мне это надоело, или потому, что я слишком ленив, или потому, что я навыдумывал столько новых слов на нижнем древнескандинавском, что совершенно запутался и не мог связно продолжить историю.