— Я посылать не буду, я табуреткой сразу ебну, — весело пообещал Летфуллин.

— Айрат Идрисович, я вас умоляю, — сказал Гильфанов, произнес еще несколько утешительных фраз, выпросил совместный снимок счастливых президентов и, пожав Летфуллину руку, направился к двери. Там остановился и сказал: — А, забыл совсем. Как вы теперь с Долговым-то будете?

— Никак. Заявление я ему отнес, он не подписывает. Две недели поработаю еще, если не передумаю, то уйду просто так. Неявочным порядком.

— А куда?

— Инструктором, конечно.

— То есть?

— Ну, к Жаудату, в охрану магдиевскую. Буду у них почетный спарринг-партнер президента. Мальчик для битья. Употреблять по вторникам вместо груши.

Гильфанов вздохнул и покачал головой.

Летфуллин помахал в воздухе влажным платочком, остужая, и снова приложил его к челюсти. Бадяга творила чудеса. Впрочем, и Магдиев был вполне милосерден. Айрата миновало даже сотрясение мозга. По крайней мере, в своем жизнеописании о тошноте он не упомянул.

— Может, помочь чем? — спросил Гильфанов, особенно ни на что хорошее не надеясь.

— Спасибо, мне сегодня уже помогли, — сказал Летфуллин. Гильфанов смотрел на него. Летфуллин отвел глаза и сказал: — Ну, извините. Не прав.

— Да ладно, понимаю. Это я прилип. Айрат Идрисович, а вы кому-нибудь еще снимок этот ваш показывали?

— Не-а. Долгову — как-то не сложилось, Магдиеву — не успел. Вам только. Теперь вы типа меня убьете, да?

— Лечитесь, Айрат Идрисович, — мягко сказал Ильдар и приоткрыл дверь.

— Спасибо. Только вы, пожалуйста, Магдиеву скажите, что это ему пора лечиться. Мне по морде не впервой получать, но с такой манерой общения он быстро ответку получит. Пора дедушке на транквилизаторы садиться.

— Подумаем, — неопределенно пообещал Гильфанов и поднял руку, прощаясь. Главного он Летфуллину не сказал и на всякий случай немножко помедлил, прежде чем выйти из кабинета.

Летфуллин ожидания оправдал:

— Ильдар Саматович, в порядке совета. Я не хочу мстительным быть. Как считаете, чего будет, если я этот снимок опубликую? Отомстил, получится?

— Знаете, Айрат, я теперь вам и советовать ничего не могу. На ваше усмотрение, абсолютно.

— У меня усмотрение всё вбок съехало. Не знаю я, блин. Сейчас публиковать — получится, я Магдиеву подляну делаю, а к Долгову, наоборот, типа подмазываюсь — что мы, получается, одной крови. Тьфу, зараза. В другую газету отдавать вообще западло. Ладно, подумаю пока.

— На ваше усмотрение, — повторил Ильдар, попрощался последний раз и ушел.

Едва выйдя на Баумана, он позвонил из ближайшего автомата (сотовую связь в центре еще не восстановили) в Кремль и договорился о срочной встрече. Потом побежал к машине, скомандовал: «В комитет, потом сразу в Кремль».

В комитете он был ровно семь минут. Ровно столько, сколько нужно, чтобы добежать до кабинета. Запереться. Достать из верхнего ящика стола и сунуть в карман плоскую упаковку аспирина. Потом извлечь из того же ящика подарочный футляр с золотым «паркером» и сменными капсулами, вытащить из корпуса ручки чернильный баллончик и очень аккуратно поместить на освободившееся место другой, отличавшийся от подобных ему лишь тонкой зеленой полоской на тупом конце. Потом выскочить из кабинета и ссыпаться по лестнице мимо отдавшего честь дежурного офицера.

Магдиев встретил Гильфанова как родного. Ничего иного Ильдар и не ожидал: всеобщая эйфория от победы особенно сильно била по мозгам верховному главнокомандованию, и никто лучше главковерха не понимал роли скромного полковника в спектакле, которым открыл и закрыл сезон театр военных и попутных действий.

Но чувствовался в энтузиазме президента некоторый перебор, словно он очень старался выдержать планку и при этом натуги не показать.

Уловивший такую тонкость Гильфанов лишний раз убедился в правдивости рассказа Летфуллина. Магдиева все-таки крепко зацепила эта история, и, похоже, подъедала его совесть — та самая, из гайдаровского рассказа, из-за которой Нина заплакать могла, а лидеру победившей республики было впадлу. Тем более клиническим выглядел случай.

Гильфанов сообразил, что всякий, кто заинтересуется теплым прощанием президента со своим доверенным борзописцем, получит в челюсть — и не факт, что рукой. С другой стороны, менее прямолинейный подход мог заставить Магдиева постепенно рассиропиться, облегчить душу рассказом об избиении трепливых балбесов, а потом, как знать, и о чем-нибудь более интимном. Например, о какой-нибудь старой фотографии и грядущей встрече столь же старых друзей.

Поэтому Ильдар вывернул наизнанку торопливо составленный по пути в Кремль план беседы и начал с того, чем предполагал закончить: