— Ага. И еще силиконовую грудь и самотык на кремлевской батарее, — пробурчал Айрат. — И, как Мату Хари, в тыл противника забросить. Чтобы вербовать агентуру, невзирая на пол.

— Айрат Идрисович, не говорите об этом вслух, — серьезно попросил Гильфанов. — Кругом враги, а вы, извините, разбалтываете стратегический план федерального значения.

Летфуллин кивнул, показывая, что оценил шутку, осторожно повертел головой и сказал:

— Ну ладно. Этого, в общем, следовало ожидать. А дальше что будет, как думаете?

Гильфанов пожал плечами:

— Да я, честно говоря, в растерянности. Мы ведь исходили из чего? Из того, что сначала Москва сформирует антимагдиевскую оппозицию. Потом перекроет все крантики. Потом устроит взрывы или вооруженные налеты в соседних регионах и покажет на татарский след. Потом пригрозит вторжением. И начнет его, когда Танчик скажет «Но пасаран». Ну, и Танчика заодно попытается убрать или арестовать, а они, видите, с конца начали. Так что теперь возможна любая последовательность. Если, конечно, мы с вами Придорогина правильно просчитали.

Они просчитали неправильно. Это выяснилось уже через четыре часа.

— Значит, пятая колонна, — сказал Придорогин.

— Да какая колонна, — с легкой усмешкой ответил Обращиков. — Портик. Да и то фальшивый. Пара актеров, теннисист и еще несколько каких-то… Не пришей кому рукав, в общем. Ну, вспомнили, что татары. Ну, обратились к общественности. Марат Баширов мальчик красивый и пару девочек с мокрым передком сагитирует легко. А мы других татар, поумнее, подключим — и побольше. Вон, когда письма против перевода татарского на латиницу и против Магдиева делали — по сотне подписантов махом находили.

— Потом по десять от своей подписи отказывались, — напомнил президент.

— Ну, не по десять, допустим. А если бы даже и по десять, — все равно статистика в нашу пользу.

— Ложь, гнусная ложь и статистика.

— Олежек, — помолчав, сказал Обращиков. — Ты в голову-то не бери…

— В жопу, что ли, брать? Ладно. Прости, дядя Вася. Не надо меня лечить. Что там твои передают?

— Олег, у нас же полный сайленс в эфире, — сказал Обращиков, которому настроение Придорогина совсем не понравилось. — Сейчас сколько? Одиннадцать? Ну, в основном все должно уже срастись. Посмотрим?

Президент молча включил телевизор. Через десять минут Обращиков проклял все на свете — и особенно свой юркий язык, сболтнувший о телевизоре. Но кто мог ожидать столь богатой непрухи?

Глава ВГТРК Благодаров делал все, что мог. И делал вполне качественно, особенно с учетом того, что работать приходилось без оглядки на кураторов — об этом час назад попросил его сам Обращиков, ехавший в Кремль. Обреченная складочка на лбу ведущего была почти незаметна, и смягченность всех сюжетов, посвященных казанскому инциденту, в глаза практически не бросалась. Но с прямым эфиром из Казани Благодаров явно перестарался.

Обращиков понял, на что рассчитывала информ-служба ВГТРК: Магдиев знаменит своей экспрессивностью и на нерве обязательно должен был ляпнуть какую-нибудь глупость, антимосковскую или антирусскую, — в любом случае, противозаконную. Новых юридических поводов такая глупость Придорогину не дала бы, но антитатарские настроения в ширнармассах подогрела бы на раз. Очень умно, на взгляд Василия Ефимовича, было организовать прямое включение Казани сразу после выступления директора ФСБ Носачева. Тот сообщил, что чекисты, возмущенные беспрецедентной попыткой теракта в центре России (насколько помнил Обращиков, центр России все-таки где-то ближе к Красноярску), начали проверку его обстоятельств и сразу предложили казанским коллегам помощь в лице присланных из Москвы опытных оперативников — для совместного расследования. Казанцы ответили на предложение самым возмутительным образом. В связи с этим Носачев предположил, что представители КГБ Татарии заинтересованы в том, чтобы правда об инциденте, более напоминающем умелую провокацию, никогда не стала достоянием общественности. А это, сказал Носачев, невольно наводит на мысли о том, кому и зачем выгодно скрывать от народа правду. Я не удивлюсь, сказал, если отдельные деструктивные силы попытаются увидеть в данном ЧП происки российских правоохранительных органов. Поэтому ФСБ России кровно заинтересована в том, чтобы никто не смог скрыть истину. И мы этого добьемся, чего бы это нам ни стоило, сказал Носачев с самым свирепым выражением, на которое было способно его круглое и откровенно мягкое лицо.

Режиссер сразу, без обычной подводки ведущего, включил Казанский кремль, давая Магдиеву шикарную возможность показать свое антирусское мурло. Картинка поначалу была забавной: и Магдиев с его юным пресс-секретарем, сидящие в президиуме под крупным татарским гербом, и журналисты в зале косились на большой экран в правом углу зала. На экран ретранслировались «Вести». Похоже, находившийся в зале репортер «Вестей» свистнул об этом в главный офис — вот умилившийся Благодаров и решил немножко заняться саморекламой. Под лозунгом «Нас смотрят даже в волчьем логове». Случилась, конечно, помарка — эфир пошел, когда тот самый репортер «России» уже заканчивал задавать вопрос. Магдиев, кивнув на экран, чуть улыбнулся и сообщил:

— Специально для телезрителей хотел бы пояснить, что коллега с государственного канала интересуется моим отношением к заявлению директора ФСБ Носачева Сергея Михайловича. Вот. Отношение у меня сложное. Во-первых… Нет, давайте так. Я понимаю, что все ждут от меня криков и обвинений в адрес федеральной власти и силовиков, самого Сергея Михайловича и лично Олега Игоревича. Но понимаете, какая вещь. Я по первому образованию юрист и знаю, что обвинения — не в моей компетенции. Крики, уж извините, тем более. Я готов разговаривать на языке фактов — а Сергей Михайлович, боюсь, готов только ко лжи и передергиваниям. При его профессии это неудивительно, но столь наглого вранья я, честно говоря, не ожидал.