К рубежу тысячелетий отдел подошел, располагая двумя с половиной сотрудниками. Половиной, а заодно еще восемью незаполненными вакансиями, служил замдиректора института Артур Шарагуньский, кандидатская диссертация которого, написанная в 1979 году, и стала причиной организации отдела — его создание, как и назначение двадцатичетырехлетнего аспиранта Шарагуньского, не успевшего даже защититься, было оформлено специальным решением военно-промышленного комитета при Совмине СССР. ВПК так и не дождался конкретной отдачи своих вложений в казанского аспиранта. Отдача начала оформляться как раз за рубежом тысячелетий — и именно тогда на институт снова закапало бюджетное финансирование.

Доктор Шарагуньский перестал задумываться о возможности поддержать науку с помощью варки синтетических наркотиков (на чем, кстати, погорели два практиканта из химико-технологического института, которых замдиректора записал в бесперспективные на третий день стажировки) и навалял огромную заявку на грант в Минпромнауки.

Ответ пришел своими ногами, и не из федерального министерства, а из республиканского КГБ. Ответ, имевший рыжие усы, бесцветный взгляд и скупую, но обаятельную улыбку, назвался Ильдаром Гильфановым, задал несколько вопросов, свидетельствующих о том, что чекист имеет практический склад ума и заявку прочитал довольно внимательно. Выяснилось, что Минпромнауки на ближайшие три года лимит грантов перекрыло, а потому в ближайшее время НИИ получит отрицательный отзыв на свое письмо. Но на всякий случай замминистра, курирующий оборонные проекты, перебросил письмо Артура Вениаминовича в ФСБ — чтобы та в своем отзывчивом и равнодушном стиле убедила ученых не расстраиваться и выучиться ждать.

Шарагуньский не успел вспылить: рыжий чекист сообщил, что скупые возможности бюджетного финансирования давно научили государство в особых случаях, имеющих особую важность для страны, изыскивать серьезные внебюджетные источники.

Замдиректора НИИ прошел слишком много труб и воды — и известно, какая вода идет через эти трубы, — чтобы повестись на столь грубую лесть. Но против вопроса «Какая сумма и в течение какого времени вам необходима?» он устоять не мог. Шарагуньский, конечно, нашел в себе силы сначала удвоить в уме сумму, которую собирался просить у министерства, потому что чекистов не жалко, а Марат и Татьяна Валерьевна, вынесшие несколько лет без зарплаты, могут не перенести понимания того, что когда зарплата есть, но маленькая, жить почти так же трудно. Сил хватило и на то, чтобы с тоской оглядеть пузырящийся линолеум под рассыпающейся мебелью и поделить придуманную цифру на два и на три — потому что пошлют. И все-таки практически без паузы выдать наобум какое-то число, которое и должно спасти русскую демократию.

А Гильфанов просто кивнул, уточнил, какой эффект и к какому сроку дадут эти инвестиции, и попросил Шарагуньского открыть отдельный счет на собственную фирму («Как нет? Надо организовать. Не беспокойтесь, Артур Вениаминович, это несложно — и уж в любом случае вам помогут»), на который и поступят деньги.

Чекист не обманул, чему доктор удивлялся до сих пор. Причем чем больше он узнавал современную версию текущего мига между прошлым и будущим, тем больше находил новых поводов для удивления (Гильфанов не потребовал отката, Гильфанов не переписал фирму на себя, Гильфанов не стал отмывать через этот счет другие деньги и т. д.). Шарагуньский не знал, что еще больше Гильфанов удивлялся химику и его подчиненным (не разбежались, не разболтали, выдали уникальный продукт и почти уложились в жалкие крохии и совершенно людоедские сроки). Ну да многия знания осложняют работу гипофиза.

В любом случае, через год после исторической встречи доктор Шарагуньский продемонстрировал сначала Гильфанову, а потом кодле совершенно незнакомых людей, приведенных чекистом, опытный образец «Гиперцемента».

Еще через год отдел, выросший до десяти человек, переехал в хорошо отремонтированный офис при заводе «Оргсинтез», где и получил вполне обустроенный участок под опытное производство. Еще через полгода фирма «Химпроект» наладила производство «Гиперцемента» четырех видов в любом количестве, форме и с любым пусковым механизмом. Причем «Гиперцемент» мог заменяться флаконами с любым другим поддающимся лабораторному производству газом.

Такая гибкость очень пригодилась и при подготовке «сопливого инцидента», и при встрече Kite.

Вертолеты могли лететь самым причудливым маршрутом. Проблему способен был решить десяток ПЗРК, но их сосредоточили на подступах к Казанскому кремлю, на крайний случай — исходя из того соображения, что зенитные ракеты были страшным, но известным оружием, а в идеале противника следовало не просто уязвить, но потрясти. «Сопливый инцидент», случившийся в столь мягкой форме почти спонтанно, был лучшим тому доказательством.

Именно поэтому Магдиев с подачи Гильфанова сделал ставку на «Гиперцемент». Заградотряды пришлось ставить тесно, как зубья в расческе, и в силу острой арсенальной недостаточности вооружать их самым разнообразным способом. В оборот пошло все: учебные танки и музейные гаубицы, прикупленные по случаю полковые минометы и даже пускари кремлевских пиротехников, рассчитанные сугубо на радование масс салютами. «Химпроект» изрядно потрудился, наполняя традиционные боеприпасы принципиально новым содержанием. Зато эффект превзошел самые смелые ожидания.

Четыре снаряда, выпущенные из короткоствольных гаубиц калибра 120 мм, разорвались на высоте 35 метров. 0,8 кг «Гиперцемента», удельный вес которого самую малость превышал удельный вес воздуха, в течение двух секунд в полном соответствии с рабочим заданием образовали плотное облако диаметром 25 м. Спастись от него мог любой вертолет, резко набравший высоту или упавший к самой земле. Но случиться этого не могло: не знавшие, во что вляпались, пилоты отнеслись к залпу как к истерике обкурившихся срочников, машины шли со слишком большой скоростью, да и вообще неровный рельеф местности не располагал к резким вертикальным маневрам.