— Богу, — поправила его мать Мелитина. — И людям.

— С точки зрения материализма — идее, — не согласился следователь. — Любопытно… Причем, всегда остается возможность вернуться к мирской жизни. Например, расстричься…

— Но это будет уже третья жизнь, — сказала мать Мелитина. — У расстриги жизнь всегда была особая. Его не принимал мир, но и обитель не владела его душой.

— Тем более! — восхитился он. — Три состояния за одну жизнь. Если хорошо подумать, можно найти и четвертое, пятое…

— Нельзя, — перебила его мать Мелитина. — Всего три. Больше не придумаешь. В этом и состоит триединство мира.

— Так просто?

— Если ты материалист, то для тебя все труднее, — мать Мелитина достала четки, пробежала пальцами, словно проверяя, на месте ли бусины. — Ты видишь в человеке два проявленья — то, что пустым глазом заметишь: разум да тело. А третьего и признавать не желаешь.

Следователь заскрипел стулом, и мать Мелитина узнала этот стул — из гостиной. Только расшатался он, постарел, и обшивка стала как платье на нищем.

— И мир для тебя весь держится только на двух проявленьях. Ведь с таким умом где же слово-то Божье услышать?

— В каких же проявлениях мы понимаем мир? — спросил следователь.

— В жизни и смерти. То, что видно глазу и доступно животному чувству.

— А третье, надо понимать, дух?

— Третье — жизнь духа, — поправила она. — То, что соединяет жизнь и смерть.

Он встал, прошелся взад-вперед перед столом, глядя себе под ноги. Мать Мелитина почувствовала, что его удовлетворенность собой начинает постепенно исчезать, но было еще не совсем понятно, что приходило на смену.

— Почему вы говорите мне «ты»? — вдруг спросил он.

— Да мы ведь и Господу говорим «ты», — сказала простодушно мать Мелитина. — В детстве-то хоть молился ли? Помнишь?

— Это неважно, — стараясь быть мягким, заявил следователь.

— Как же неважно, батюшка? — подивилась она. — К старости-то все равно в церкву вернешься. А там спросят: когда на исповеди был да причащался? Ты уж не забывай, помни — когда. Душа-то ведь не вытерпит, покаяния попросит.

Следователь ходил у стола, как заведенный, и ей подумалось, что он хоть и образованный человек, но никогда не сможет мыслить глубоко, поскольку совершенно не владеет состоянием покоя. Двигаться и метаться следом за своей мыслью — дело для мысли гиблое.

— Неужели и о моей душе вы позаботитесь? — с усмешкой спросил он.

— Мне доля такая выпала, — смиренно проговорила мать Мелитина. — И о твоей душе помолюсь, да в первую голову. Легко ли ей, когда ты пошел людей пытать да мучить? Тебе и не ведомо, как страдает твоя душа.

— Благодарю вас, — сказал он холодновато. — Вернемся к нашей беседе… Допустим, триединство. Но как вы докажете существование третьего? Я материалист, мне нужны не чувства, а доказательства. Хотя бы из природы.

— Сколько угодно, батюшка, — благосклонно сказала она. — Неужто сам не видишь? Есть земля, есть воздух над ней, и есть небо… по-вашему, космос. А дерево взять, так у него корни в земле, ствол в воздухе, крона же в небе. И любое вещество только в трех состояниях — твердое, жидкое и газообразное. И у человека же — да ты ведь испытывал! — мысль, чувство, и третье — гармония их, согласие. Мы называем это благостью, блаженством.

Она медленно перебирала четки, замечая, как следователь неотрывно следит за ее руками.

— Какое же у вас образование? — вдруг поинтересовался он. — Вы же дочь крестьянина.

— Монастырь — мое образование, — спокойно сказала мать Мелитина. — А когда в ссылке была, так с учеными людьми восемь лет беседовала. Приятные были беседы, как у нас с тобой. Только там-то с профессорами, а они не нам чета. Один был профессор естествознания, другой — богословия… Туруханское образование, батюшка.

Следователь помотал головой, похмыкал, и в голове его послышалось легкое раздражение.

— Так вы считаете, что мы, материалисты, стоим на неверном пути?

— На порочном пути, — поправила она. — Только не для вас порочный он, не для ваших апостолов. Вы-то новый путь придумаете, коль на этом заблудитесь. А вот люди за вами будут кидаться, будто скотина за пастырями. От вас народу порок.

— Вот даже как! — несколько деланно изумился он. — Почему же?

— Вы обманываете их. Что сами заблуждаетесь — полбеды… Более того, вы все чаще лжете, будто в мире есть только жизнь и ничего больше. И помалкиваете о смерти. Или говорите о ней вскользь, как о чем-то неприятном, необязательном, хотя она закономерна. Вы подаете человеку мир плоским, состоящим только из жизни, причем не сегодняшней, а светлого будущего. Вы вводите его в искушение жить иллюзией. Если бы было так! — она поняла еще и то, что следователь — самоуверенный человек и обид не прощает. — Но ложь раскрывается мгновенно, как только человек ступит на порог смерти. Вы стали проигрывать со смертью каждого человека и тогда придумали некое бессмертие. Но только для избранных — не для всех. Вы начали ставить идолов и поклоняться им, вы переименовываете города и улицы даже при жизни. И все лишь ради одного — увековечиться. Вам не хочется умирать вместе со смертью, природа берет свое…