— Зачем? — раздумчиво переспросил Шиловский. — Мы утром уже говорили об этом. Нам нужны такие люди, как вы.

— Простите, вероятно, я тоже идиот! — не сдержался Андрей. — Но зачем? Зачем?!

— Кто же станет делать революцию в России? — вопросом ответил Шиловский. — Нас, профессионалов, не так уж много, если считать в мировом масштабе. А вы — истинный россиянин, знаете свой народ и сами из народа, образованный человек. Умеете мыслить в национальных традициях, способны анализировать. К тому же — организаторский талант… Ну, и те качества, о которых беседовали утром. На вашей родине очень много работы, черной работы. Неужто всю ее вы взвалите на нас? Нет, батенька, засучайте-ка рукава! Россия пока что не одна в мире. Нас ждут пролетарии десятков других государств. Но ждут не с голыми руками. Вот почему выбор пал на Россию. Только русский народ способен бескорыстно помочь пролетариям всех стран в освободительной борьбе. Только эта нация может составить костяк легионов, которые пойдут и за три моря. Поэтому я люблю ваш народ, люблю в нем дух Разина и Пугачева. Но прежде в самой России должна быть революция. И тогда народ наконец получит мир и хлеб, свободу и равноправие.

— Пока что мне в это верится с трудом, — признался Андрей. — Я уже много раз слышал, как революционеры и политики обещали чудо.

— В чудо верят лишь религиозные фанатики и дураки, — засмеялся Шиловский, — если не считать некоторых наших политиков-утопистов. Настоящие чудеса способен творить лишь коллективный разум, воплощенный в идею.

— И «эшелон смерти», — вставил Андрей, отчего Шиловский насторожился:

— Что вы имеете в виду?

— Жизнь в «эшелоне смерти».

— Любопытно! — оживился Шиловский, наверное, уже утомленный своим монологом. — Объясните, пожалуйста.

— Право, я не умею абстрактно мыслить… — Андрей слегка замешкался. — Но жизнь народов на земле мне почему-то представляется «эшелоном смерти». Идет себе поезд с запада на восток, потом с востока на запад… Вагоны прицеплены друг к другу, впереди паровоз… И в каждом вагоне — люди, люди, люди. Но никто из них не знает: куда идет эшелон, зачем? А главное — почему? Кто стронул его с места? Кто придал ему движение? Кто подбрасывает уголь в топку? Однако всем известно, что это — «эшелон смерти»!

— Да, картина мрачноватая, — задумчиво подытожил Шиловский. — Но есть в ней мысль, есть… Честное слово, интересно! Продолжайте, Андрей Николаевич!

— А все, — развел руками Березин. — Такая вот модель.

Шиловский неторопливо встал с кресла и, заложив руки за спину, прошел вдоль книжных шкафов, на мгновение задержался, разглядывая какой-то переплет.

— Знаете, я, пожалуй, пошлю с вами некоторые книги, — вдруг заявил он. — У вас будет время читать. Вам нужно читать!.. И еще вам нужно бы отдохнуть, — совсем по-отечески добавил Шиловский. — Мрачность и сумятица в ваших мыслях от усталости, да. Я знаю, вы смертельно устали от потери близких, от войны и крови. А этот проклятый «эшелон» становится маниакальной идеей даже у меня!.. Ничего, Андрей Николаевич, держитесь. Завтра вы сядете на прямой поезд до Красноярска и через три недели будете среди своих земляков. Там и отдохнете…

— Уже завтра? — не скрывая разочарования, спросил Андрей.

— Да, ровно в полдень с Казанского вокзала, — подтвердил Шиловский. — Поедете в мягком, с удобствами и казенным довольствием. Так что считайте сегодняшний вечер нашим прощальным вечером… Вас что-то не устраивает?

— Нет, все в порядке, — уклончиво бросил Андрей. — Все так и должно быть… Просто этот момент, начало нового дела…

— Андрей Николаевич! — по-свойски оборвал его Шиловский. — Вы уж скажите, признайтесь, как на духу. Я все пойму.

— Но вы же в Сибирь не отдыхать меня посылаете?

— Верно, работать посылаю, — согласился Шиловский, — На черную работу. Но — почетную, не забывайте! И спрошу строго!

— Судить — не черная работа. Кровавая по нынешним временам! Что же в этом почетного?

— Не скажите, батенька! — Шиловский погрозил пальцем. — Пока ваш пост не велик, да. Председатель ревтрибунала по Восточной Сибири… Но вспомните: кто правит миром?

— Кто? — спросил Андрей.

— Судья! — Шиловский поднял пенсне. — Вы еще не осознали своего теперешнего положения, не вникли в суть вещей. Судья — и более никто, запомните! Во все времена власть решает только вопросы жизни человека. А судья — вопросы жизни и смерти!

Он сделал паузу, и в этот момент Андрей отметил про себя еще одно — третье состояние Шиловского, в котором тот бывал очень редко: нечто похожее на миг откровения. Первый раз Андрей ощутил это в «эшелоне смерти», когда перевязывал рану комиссару. Помнится, он говорил тогда о революции в России и о высшей вере, которая ей необходима, чтобы люди не превратились в скот. Но в тот момент, глядя в горящие глаза Шиловского, Андрей принял все это за бред тифозника. Принял, потому что никак не мог объяснить природу великой убежденности и внутреннего огня, тлеющего в этом человеке, чтобы сохранить жизнь ради единственного — той самой высшей веры. И уже много позже, думая о Шиловском как о мертвом, Андрей понял, что он, Шиловский, и был носителем Высшей Веры.

И вот сейчас, глядя в каменеющее лицо Шиловского, Андрей вновь ощутил это редкое состояние своего собеседника. Дело было даже не в словах и истинах, сказанных им, а в заповедности этих слов и истин. Они будто несли в себе какое-то магическое начало, подобное чарующему началу в словах и истинах заговоров и оберегов. Но что это было? Что происходило с Шиловским в миг откровения? Может быть, он открывал свою душу? Или умышленно давал возможность почувствовать тот незримый коллективный разум, воплощенный в великую идею и способный творить то, что всегда творилось лишь Богом? А что, если магия слов, сказанных им, исходит от Высшей Веры, познать и понять которую не так-то просто, ибо сознание масс не может быть революционным?