Люгер сощурил глаза, он знал, что это неправда. Эти ублюдки заблуждаются, думая, что они такие умные.

— В чужой, совершенно незнакомой стране вас приговорили к смерти. Вы один, лейтенант Люгер. Будете молчать — сами понимаете, конец неизбежен. Говорите, лейтенант. У вас есть шанс, и, если вы им не воспользуетесь, все будет потеряно, а главное — жизнь. Вы что, не хотите жить?

Нет ответа.

Невозмутимым тоном русский продолжал:

— Я не прошу вас раскрывать какие-либо военные или государственные секреты. Мы уже располагаем о вас достаточной информацией. Честно говоря, я вообще сомневаюсь, сможете ли вы сообщить нам что-нибудь достойное. Так что глупо приносить себя в жертву... по сути из-за ерунды.

Люгер опять не отвечал. Он лишь облизнул языком пересохшие губы, попробовал шевельнуть руками и обнаружил, что это бесполезно — запястья туго стянуты ремешками. Так, теперь не остается сомнений, его определенно хотят пытать. Будь что будет, пошли они все...

— От вас требуется совсем немногое. Давайте просто проверим наши данные. Итак, дата рождения, лейтенант? Сколько вам лет?

Молчание.

— Ну же, не валяйте дурака. Ваш возраст не представляет ценности для Советского Союза с военной точки зрения. Надеюсь, вы хоть это понимаете? Хорошо, раз так, забудьте, что вы военный, вы ведь не нарушаете присягу. Исключительно в интересах Международного Красного Креста скажите: когда вы родились. А? Вы слышите меня, лейтенант?

Внезапно благодушное настроение незнакомца изменилось. Он навис над летчиком, полез во внутренний карман пиджака, достал какой-то крошечный тюбик, повертел его на свету, перед самым носом раненого.

— Догадываешься, что это, лейтенант? Не буду томить тебя, это транквилизатор, — произнес он тихим злорадным голосом. — Вот попробуй-ка на вкус, может, тебе и понравится. — Мужчина отвернул колпачок, помазал жидкость себе на палец, быстрым движением дотронулся Люгеру до верхней губы. Пахнуло холодом, затхлостью и сыростью, едкий травяной запах ударил в ноздри, заслезились глаза. Наркотик, догадался Люгер, вроде нашего ЛСД.

— Так вот, — продолжил незнакомец, — не хочешь по-хорошему, такие штучки заставят говорить любого. Правда, лучше с самого начала не доводить дело до крайностей и проявить благоразумие.

Человек в штатском — Люгер так до сих пор и не знал его имени, а может, ему говорили, да он забыл — отступил на шаг, но глаз с лейтенанта не спускал.

— В общем, будете упорствовать и молчать, прямо скажу — мы потеряем к вам всякий интерес. Если уж очень надо будет, заставим говорить, а нет — так и не нужно. В этом случае вы обречены, умрете от силы дней через семь. Будьте мужчиной, поймите: вы проиграли, и мы поможем вам сохранить достоинство и, пожалуй, жизнь.

Люгер закрыл глаза, стараясь отогнать от себя длинную карусель мыслей, которые вихрем кружились в голове. Он знал, что на него оказывают психологическое давление. Сейчас главное удержаться — ни одно неосторожное слово не должно слететь с уст... Дэйв, мысленно твердил он себе, ни одного звука, лишь слово — и ты уже не сможешь повернуть назад, развяжешь язык, как старая болтливая шлюха. Помни, чему тебя учили, помни отчий дом, друзей — не предавай...

— Приказываю тебе отвечать, лейтенант! — Человек явно сердился. Резкие слова и тон вернули Люгера на землю, карусель в глазах разом остановилась. — Я уважаю тебя как храброго солдата, профессионала и вправе рассчитывать на адекватную реакцию с твоей стороны. Скажи мне только дату рождения, ответь еще на пару безобидных вопросов, и я договорюсь, чтобы исполнение приговора было по крайней мере отложено на месяц. Откажешься — я отдам тебя в лапы громил, что ждут сейчас за дверями. Они не будут относиться к тебе, как к офицеру, военному летчику, для них ты лишь объект, живой кусок мяса, который очень удобно кромсать. Лучше говори. Ради собственного же блага.

Пульс у Люгера прыгал галопом, дыхание было затруднено. Он пытался ухватить каждое слово того сукиного сына, что стоял перед ним, но разум был затуманен, перед глазами плыли неясные картины. Такое ощущение, что нервы оголены, как провода. Сволочи — наверное, накачали его разными лекарствами. Он тяжело глотал слюну, напряженно всматривался перед собой и размышлял, размышлял, монотонно прокручивая в голове одну и ту же пленку...

— Черт с тобой, Люгер, подыхай, если хочешь! — взревел незнакомец. Казалось, он вконец теряет терпение, голос зазвучал хрипло, угрожающе. — Почему я должен тебя уважать, а? Ты вторгся в мою страну, напал на наших людей, ты — мерзавец, посягнувший на чужой дом и добро. Теперь вот лежишь здесь — в тепле, чистоте, уюте, о тебе заботятся, хотя ты этого не заслуживаешь. Ты вообще ничего не заслуживаешь, кроме сурового и справедливого наказания, слышишь? — Человек почти срывался на крик.

Внезапно русский схватил с ближайшего столика медицинские ножницы — Дэйв даже и не подозревал, что они есть поблизости, — и начал один за другим срезать бинты на правой ноге летчика.

— Не будет тебе никаких бинтов, койки, халата... — Мужчина был в неподдельной ярости. Ножницы уже добрались до поврежденных участков. — Смотри-ка, надо же! Они сделали тебе протез — искусственную коленную чашку. А своим отказываем. Советский гражданин вынужден месяцами ждать подобной операции, и еще нет уверенности, что ему в итоге повезет. Почему ты, гад, пользуешься такими привилегиями? Почему? Ответь!

Чужая слюна фонтаном брызгала Люгеру в лицо. Когда стальные лезвия ножниц дотронулись до швов, ногу инстинктивно подбросило вверх. А мужчина все не унимался, свистел, шипел в ухо, как змея:

— Мне все равно, будь что будет, но только мертвому не нужна целехонькая коленная чашка.

Люгер вскрикнул от боли. Он попытался сбросить мужчину со своей больной ноги, но тот держал его так же крепко, как плотник полено.

— Верни нам то, что украл, ты, падаль американская!

Ногу било в конвульсиях, он ощущал сильную дрожь.