Дебрен соглашался с каждым его словом, поэтому молчал.

— Четверо, — поправил Венсуэлли. — Здесь нас четверо. — Он подошел к окну. — Вендерк, ты кое-что забыл. А как быть с девочкой?

— Она останется.

Венсуэлли глянул на чароходца, потом на ротмистра. На Ронсуазу — нет.

— Ты, Вендерк, хочешь сказать, что принцип «все или никто» тебя не интересует?

— За кого ты меня принимаешь, Венс? За птенца? Гибкость — девиз моей профессии. К каждому человеку надлежит подходить индивидуально. — Опп Гремк на секунду задумался. — Кажется, я догадываюсь, в чем дело. Остальные возражают, да? Не беда. Предложение сделано каждому индивидуально. Кто хочет, дает обещание и уходит свободно, не глядя на остальных. Мы никого наказывать не хотим за то, что он с глупцами под одно знамя встал. Вылезай. Тебе ничего не грозит. Тебе тоже, Збрхл. Ведь ты, как я догадываюсь, не тот романтический дурень, который ради продления жизни комочка живой ткани, бесполезной с биологической точки зрения, сам хочет дать переработать себя в комок тканей.

— Что он несет? — не поняла Ронсуаза.

— Ты еще слишком мала, чтобы понимать его премудрости, — буркнул Венсуэлли.

— Я тебя не люблю, альфредище, — фыркнула она.

— Тише, малолетка. Вендерк, ты меня слышишь? Я без девочки не уйду. Я привез ее сюда в качестве приманки для дракона, а не как девку для борделя. Веди переговоры со Збрхлом и Дебреном. Они от обязательств свободны.

— Как хочешь. Но я тебе скажу — ты труп. И ты… спятил. Чего от тебя-то я как раз и не ожидал. Господин Збрхл?

— Я тоже труп, — сплюнул ротмистр. — Выпусти чародея и давай начинать, а то у меня топор ржавеет.

Вендерк опп Гремк какое-то время помолчал, удивленно хлопая глазами.

— Ну нет, — наконец замахал он руками. — Какой-то явно заразный психоз. Господин Первый, не прикасайтесь к останкам, когда покончите, потому что эта дрянь на вас перенесется. Чародей, вылезай побыстрее, пока здоров!

Дебрен слабо улыбнулся Ронсуазе. Чешуя сыпалась у него с руки, рука болела.

— Пожалуй, поздно, адвокат. И меня достало.

Опп Гремк переступил через труп, остановился около командира островитян. Они о чем-то шушукались, не обращая внимания на пять живых щитов, стоящих совсем рядом. Люванец попытался пнуть кого-то, но стражник бдил. Подскочил, замахнулся арбалеточелюстью, такой же, как та, что они обнаружили в доме, и саданул моряка в живот. Если бы не короткие расстояния между петлями, Люванец перекувыркнулся бы от такого удара, но пленников связали тесно, поэтому Цулья и Солган волей-неволей удержали его в вертикальном положении.

— Бог вам этого не простит, — тихо сказала Ронсуаза. — Потому что я… у моего папы госпожа княгиня все имущество скофни… ну, отняла. Так что вся надежда на Бога. Мне отблагодарить нечем. Хоть я и баронесса.

— Тихо, малолетка. Збрхл, я думал, ты умнее. Холера, за это могут из цеха выгнать. Разве что ты задарма служишь.

— А, что мне! Или они нас, или свидетелей не будет. А если ты так о моей карьере печешься, то выложи за Ронсуазу. У тебя одного есть при себе серебро.

Венсуэлли полез в кошель, бросил монету, не глядя, что кидает. Збрхл подхватил, глянул, усмехнулся в усы.

— Золотой дублон, ну-ну… Хорошо же у вас адмиралам платят.

— У нас принято, — странным голосом проговорила Ронсуаза, — что если мужчина не нашего рода, но светского положения за девушку платит, то он ее потом или к алтарю ведет и в жены берет, или девку курвой нарекают, и она не вправе защищаться от оговоров.

Сделалось удивительно тихо. Утих даже свист ветра в черепицах крыши.

— Збрхл, — глухо сказал Венсуэлли, — ты можешь мне вернуть дублон?

— Нет. Потому что тогда уж курвой продажной обзовут меня. Нет ничего более жалкого, чем наемник, который задаток взял, а потом, когда врагов пересчитал, быстро помчался, чтобы возвернуть взятое.

Ронсуаза оторвала от адмиральского лица удивительно серьезный, немного грустный и очень взрослый взгляд. Слегка улыбнулась ротмистру.

— Ну так отдайте мне, господин Збрхл. Вы хотите меня за это золото защищать, значит, я имею право отказаться от ваших услуг. От этого ваша кондотьерская честь не пострадает.

— Верно, — согласился Збрхл, крутя пальцами монету. — Но без меня у вас нет ни малейших шансов выжить.

— Но если вы дублон возьмете и останетесь, то мне придется или на какой-нибудь нож броситься, или с башни… Замка у меня уже нет, золота тоже. Но баронесса-то я по-прежнему. Честь у меня осталась. Никто меня потаскухой назвать не сможет. — Она глубоко вздохнула, натянув рубашку и показывая, как еще далеко до взрослости ее грудкам. — Так что, пожалуй, лучше будет, если уж сразу… Башня рядом. А вы выживете, потому что как только я умру, то уже не за что будет биться, и вам позволят уйти.

Збрхл засопел и принялся вдруг протирать усы. Неловко. Его огромная, с ковригу хлеба, лапа случайно попала куда-то в угол глаза.

У Венсуэлли было серое лицо, капли пота поблескивали на бровях. Дебрен стоял у окна, щурился, кусал нижнюю губу, чтобы не думать об огне, пекущем правую руку, и сканировал. Искал признаки магии. Отчаянно захватывал горстями из скромных запасов внутренней энергии, сознательно отказавшись от рыбьего обезболивания. Болело жутко.

— Ты, сопливая приманка для дракона, перестань подсказывать мне, что делать, — процедил сквозь зубы Венсуэлли. — И кончай истерики закатывать, обещая броситься с башни. Только посмей подойти к двери, — он указал на вход в башню, — и, слово даю, я так тебя по заднице отделаю, что неделю сидеть не сможешь. Честное…