Он смолк; его коварные слова

Достигли сердца Евы так легко!

На плод она уставилась, чей вид,

Сам по себе, манил и соблазнял.

В её ушах ещё звучала речь

Столь убедительная; мнилось ей,

Что уговоры Змия внушены

Умом и правдой. Полдень между тем

Приблизился и голод вместе с ним,

Благоуханьем дивного плода

Усиленный, и это, заодно

С желаньем прикоснуться и вкусить,

Ещё сильней манило томный взгляд.

Однако, на минуту задержась,

Так рассуждала мысленно она:

"— Воистину, о лучший из плодов,

Твои чудесны свойства. Запрещён

Ты людям; тем не менее нельзя

Тебе не удивляться. От начала

Неприкасаемый, ты наградил,

При первом опыте, немую тварь

Словесным даром; научил язык,

Не созданный для речи, восхвалять

Тебя. Не скрыл твоих достоинств Тот,

Кем заповедан ты и назван Древом

Познания Добра и Зла, и нам

Не разрешён. Но строгий сей заказ

Тебе во славу; доказует он,

Каким ты благом в силах одарить,

Которого мы, люди, лишены.

Владеть безвестным благом — невозможно;

Владеть же им в неведенье — равно

Что вовсе не владеть; и, наконец,

Что запретил Он? Знанье! Запретил

Благое! Запретил нам обрести

Премудрость! Но такой запрет никак

Вязать не может. Если вяжет смерть

Нас вервием последним, — в чем же смысл

Свободы нашей? От плода вкусив,

Осуждены мы будем и умрём.

Но разве умер Змий? Ведь он живёт,

Хотя вкусил; познаньем овладел,

И, прежде неразумный, — говорит

И думает. Ужель для нас одних

Смерть изобретена? И лишь для нас

Недостижима умственная снедь,

А тварям предоставлена? Видать,

Она животным не воспрещена!

Но скот, вкусивший первым, отрешась

От зависти, ликуя, сообщил

О благе обретённом, — друг людей,

Надёжный очевидец, и ему

Не свойственны лукавство и обман.

Чего ж боюсь? Верней, чего должна

Бояться, не познав Добро и Зло?

Творца иль Смерти? Кары иль закона?

От всех сомнений средство — здесь растёт,

Сей плод, прельщающий мой вкус и взор,

Даруя мудрость. Что мешает мне

Сорвать, насытив разом дух и плоть?"

Промолвила и дерзкую к плоду

Простёрла руку в злополучный час;

Вот сорвала! Вкусила! И Земля

От раны дрогнула, и тяжкий вздох,

Из глубины своих первооснов

И всем своим составом издала

Природа, скорбно ознаменовав,

Что все погибло. Виноватый Змий

Исчезнул в зарослях; его уход

Был не замечен; Ева целиком

Вкушенью предавалась, ни на что

Не глядя. Никогда, в других плодах,

Не находила сладости она

Подобной. Вправду ли он был таким

Иль в жажде знанья Ева придала

Воображеньем дивный этот вкус;

Уже сравнившись в мыслях с божеством,

Глотая неумеренно и жадно,

Не ведала, что поглощает смерть.

Насытившись и, будто от вина,

Хмельная, радостно и без забот,

Она самодовольно изрекла:

"— О Царственное Древо! Из древес

В Раю — наиценнейшее! Твой дар

Благословенный — мудрость. До сих пор

В пренебрежении свисали зря

Твои плоды. Отныне всякий день

Тебя лелеять буду по утрам,

Не без похвал и песен, облегчать

Я стану бремя щедрое ветвей,

Свободно предлагаемое всем,

Пока, тобой насыщенная всласть,

Созрею в мудрости, под стать богам

Всезнающим, но завистью кипящим

К тому, чего не в силах сами дать.

Когда бы мощь, сокрытая в тебе,

От них была, ты здесь бы не росло.

Мой опыт собственный! — тебя вторым

Благодарю. Ты — наилучший вождь.

Когда б я за тобою не пошла,-

Осталась бы в незнанье. Ты открыл

Путь к мудрости, чтоб я могла достичь

Её потайной, скрытой глубины.

Нельзя ли мой поступок тоже скрыть?

Ведь Небо высоко и далеко,

Оттуда вряд ли явственно видны

Все вещи на Земле. А может быть,

От вечных наблюдений отвлечён