— Каким же образом?

— Выиграв процесс о Руксей, вы приобретете восемьдесят голосов легитимистов; прибавьте их к тем тридцати голосам, которыми я располагаю, будет сто десять. Так как у вас остается еще двадцать голосов комитета Буше, то в итоге вы обладаете ста тридцатью голосами.

— Так что ж? — возразил Альбер. — Нужно еще семьдесят пять!

— Да, — сказал священник, — так как все остальные голоса принадлежат правительственной партии. Но, сын мой, у вас будет двести голосов, а у префекта только сто восемьдесят.

— У меня двести голосов?! — воскликнул ошеломленный Альбер, вскочив, словно его подкинуло пружиной.

— У вас будут голоса, поданные за господина де Шавонкура, — ответил аббат.

— Но каким образом?

— Вы женитесь на мадемуазель Сидони де Шавонкур.

— Никогда!

— Вы женитесь на мадемуазель Сидони де Шавонкур, — повторил священник.

— Но ведь вы же знаете, она неумолима! — сказал Альбер, указывая на портрет Франчески.

— Вы женитесь на мадемуазель де Шавонкур, — в третий раз спокойно повторил священник.

На этот раз Альбер понял. Главный викарий не хотел быть замешан в планы, которые могли наконец спасти отчаявшегося политика. Лишнее слово скомпрометировало бы достоинство, сан и порядочность священника.

— Завтра вы встретитесь у де Рюптов с госпожой де Шавонкур и ее младшей дочерью; поблагодарите ее за то, что она собирается сделать для вас; скажите ей, что ваша признательность безгранична, что вы принадлежите ей душою и телом, что ваше будущее отныне связано с будущим ее семьи, что вы бескорыстны и вполне уверены в себе; наконец, что избрание депутатом заменит вам приданое. Вам придется побороться с госпожой де Шавонкур; она захочет, чтобы вы дали ей слово. От этого вечера, сын мой, зависит все ваше будущее. Но знайте, я тут ни при чем. Мое участие выражается лишь в том, что я обеспечу вам голоса легитимистов: я привлек на вашу сторону г-жу де Ватвиль, а значит, и всю безансонскую аристократию. Амедей де Сула и Вошель будут голосовать за вас и поведут за собой молодежь; госпожа де Ватвиль повлияет на стариков. Что касается моих голосов, то они обеспечены.

— Кто же воздействовал на госпожу де Шавонкур? — спросил Саварюс.

— Не расспрашивайте меня, — ответил аббат. — Господину де Шавонкуру нужно выдать замуж трех дочерей; увеличить же свое состояние он не может. Если Вошель и женится на старшей без всякого приданого, рассчитывая на старую тетку, дающую деньги на их свадьбу, то что делать с двумя остальными? Сидони шестнадцать лет, а ваше честолюбие — целый клад. Кто-то сказал госпоже де Шавонкур, что лучше выдать дочь замуж, чем снова посылать мужа в Париж проедать деньги. Кто-то влияет на госпожу де Шавонкур, а та вертит своим супругом, как хочет.

— Довольно, дорогой аббат, я понял. Когда меня выберут депутатом, я должен буду кому-то помочь сделать блестящую карьеру и тем самым сдержу слово. Я ваш сын и буду обязан вам своим счастьем. Господи! Что такое я сделал, чем я заслужил эту подлинную дружбу?

— Вы помогли капитулу победить, — сказал аббат, улыбаясь. — А теперь храните гробовое молчание обо всем. Мы, духовные лица, здесь ни при чем, наше дело — сторона. Если узнают, что мы вмешиваемся в выборы, то пуритане из левых партий, сами поступающие еще хуже, съедят нас живьем, а кое-кто из наших будет сильно нас бранить — ведь они хотят добиться всего. Госпожа де Шавонкур не подозревает о моем участии. Я доверился только госпоже де Ватвиль, на которую мы можем положиться, как на самих себя.

— Я приведу к вам герцогиню, чтобы вы благословили нас обоих! — воскликнул честолюбец.

Проводив старого священника, Альбер лег спать, мечтая о будущей власти.

На другой день, к девяти часам вечера, в гостиной баронессы де Ватвиль было, как легко себе представить, полно безансонских аристократов, собравшихся по чрезвычайному случаю. Толковали о том, что надо на этот раз участвовать в выборах в угоду семье де Рюптов. Всем было уже известно, что собравшихся познакомят с бывшим докладчиком Государственного совета, секретарем одного из министров, наиболее преданных старшей линии Бурбонов. Г-жа де Шавонкур приехала с дочерью Сидони, прелестно одетой, тогда как другая, уверенная в женихе, не стала прибегать ни к каким ухищрениям в своем туалете. Так часто бывает в провинции. Красивое, умное лицо аббата де Грансей можно было увидеть то в одной, то в другой группе; он слушал всех, как будто ни во что не вмешиваясь, но роняя острые словечки, решающие суть дела и направляющие нить разговора.

— Если старшая линия вернется, — замечал он бывшему государственному деятелю лет семидесяти, — то где она возьмет политиков?

Другим главный викарий говорил: «Берье остался в одиночестве и не знает, что делать. Будь у него голосов шестьдесят, он во многом мог бы мешать правительству, он свергнул бы не одно министерство!». «В Тулузе собираются выбрать герцога Фиц-Джемса». «Вы поможете де Ватвилю выиграть его процесс». «Если вы подадите голос за Саварюса, то республиканцы скорее будут голосовать вместе с вами, чем с партией центра». И так далее, и так далее.

К девяти часам Альбера еще не было. Г-же де Ватвиль такое опоздание показалось дерзостью.

— Дорогая баронесса, — сказала г-жа де Шавонкур, — не будем ставить столь серьезные дела в зависимость от какого-нибудь пустяка. Может быть, господина де Саварюса задерживает важное совещание, или просто вакса на его башмаках не успела высохнуть.

Розали искоса взглянула на г-жу де Шавонкур и вполголоса сказала матери:

— Она очень снисходительна к господину де Саварюсу!

— Очень просто, — ответила баронесса, улыбаясь. — Ведь дело идет о браке Сидони с господином де Саварюсом!