— Я знаю, он помогал тебе строить дом на Олимпе, и ты говорил, что ходишь с ним на охоту, но разве Нижний Мир не... чужд всему?

— Чужд, да. — Дионис улыбнулся, увидев, как округлились ее глаза. — Но Гадес — друг. Он не станет запирать меня там. А так — это красивейшее место, порой прекрасное настолько, что дух захватывает.

— Не могу представить, как может захватить дух у того, кто мертв, — колко заметила Ариадна.

Дионис засмеялся.

— Гадес не мертвый. И Персефона. Да и я тоже — хотя бывал там бессчетное число раз. Они не возражают, чтобы я привел туда тебя. И — прежде чем ты заплачешь и откажешься — я клянусь, что ты не умрешь ни до прихода туда, ни после возвращения. — Десять или двенадцать ударов сердца он молчал, потом медленно проговорил: — Думаю, ты полюбишь Персефону. Она истинная дочь Матери. Правда, Сила, которая дарована ей, иная, чем та, которая дается тебе во время танца.

— Персефона, — снова повторила за Дионисом Ариадна. — Но ведь из всех воплощений Матери перед ней трепещут больше всего...

— Вполне может быть. Признаюсь, я не хотел бы оказаться у нее на пути. Но по большей части она веселая, насмешливая и обожает Гадеса.

— Но разве он не унес ее во тьму Нижнего Мира против ее воли, похитив из-под опеки матери?

— Полагаю, именно так он и сделал. — Дионис усмехнулся. — Но она уже чуть-чуть переросла опеку матери, когда он украл ее — ей было, кажется, девятнадцать, — и она изо всех сил старалась вырваться из-под власти Деметры. Знаешь, та никогда не давала ей имени, а звала просто Корой, то есть девушкой, потому что хотела, чтобы Персефона заняла ее место и тем обеспечила ей бессмертие.

— Но великие маги и так бессмертны!

— Лишь отчасти. — Дионис пожал плечами и продолжал без колебаний: — А это значит, у Персефоны никогда не было бы ни своего имени, ни собственной жизни. Не думаю, что она сильно возражала, когда Гадес унес ее с Олимпа. Впрочем, она до сих пор поддразнивает его, когда что-нибудь идет не так, — говорит, этого не случилось бы, не укради он ее.

Ариадна покачала головой.

— И все-таки я еще не готова сойти в Нижний Мир.

— Тогда, может, ты захочешь отправиться с Гермесом в Египет? Он любит спутников, и я хожу с ним всегда, когда могу. Он такой пройдоха, что порой я боюсь за него. Египтяне зовут его Анубисом и считают, что у него голова шакала. И не похоже, чтобы он возражал. Да, еще он, как сорока, любит красивые вещицы, а поскольку в Египет его чаще всего приглашают сопровождать мертвые души, тела которых египтяне убирают богаче некуда, он возвращается с неплохой поживой.

— Бог Гермес — вор? Он крадет у мертвых? Дионис усмехнулся.

— О да, он вор. И неплохой к тому же. А у мертвых красть безопаснее, чем у живых. Они не возражают. Кроме того, могилы там запечатывают после похорон, так что вероятность быть увиденным кем-то живым очень мала.

Ариадна округлила глаза.

— Гадес и Персефона окружены мертвыми; Афродита, Психея и Эрос — бесконечная постельная сцена; есть среди твоих друзей кто-нибудь более почтенный?

Дионис минуту подумал.

— Боюсь, нет, — сказал он наконец. — Всем серьезным мрачным богам слишком неуютно в моем присутствии, чтобы считать меня другом.

В голосе Диониса послышалась боль, и Ариадна пожала плечами.

— Ну и пусть их. Подумай лучше, какой был бы кошмар, если бы они вели себя дружелюбно, а ты бы с ними смертельно скучал. Так «повезло» моей сестре Прокрис: ей всегда очень хотелось попасть в общество пожилых придворных дам. Не успела она выйти замуж, как все замшелые матроны из благородных семейств, которых она не решалась оскорбить, принялись навязывать ей свое общество и изводить советами.

— Ты что, сравниваешь Аполлона, Артемиду и Афину с замшелыми матронами?.. — Он расхохотался, и ладонь, которой Ариадна прикрыла рот, упала, открыв ответную улыбку. — Изводить советами!.. Может, и так. Но это значит — у меня очень мало друзей.

— Ты скучаешь по родине? В ответ он нахмурился.

— Не знаю, как и ответить. Во-первых, не очень. В Уре у меня было столько же друзей, сколько и на Олимпе, а Олимп гораздо красивее. Мой дом принадлежит мне, и моя жизнь — только моя, а в Уре было не так. Правда, в Уре я был намного моложе. Возможно, будь я взрослым... Но есть кое-что, о чем я скучаю: поля ржи и проса, отары овец и коз... Весной невозможно было удержаться от смеха, глядя на ягнят и козлят. На Олимпе подобные простые радости убирают подальше от города, поэтому я завел себе фавнов. С другой стороны, правители Ура держали народ в черном теле и были очень жестоки.

— Иногда так бывает и здесь, — трезво заметила Ариадна. — Мой собственный дед сместил страшно жестокого тирана. А бабка — та, что стала твоей жрицей по смерти первой Ариадны — была дочерью этого самого тирана. Минос рассказывал — она была очень нелегким человеком.

— Быть может, мне все-таки стоило убить ее, когда я обнаружил ее в покоях моей жрицы.

Ариадна хихикнула.

— Не стоило — сделай ты это, и наследование сана пошло бы по другой линии, а тогда я не стала бы твоей жрицей.

Дионис тоже засмеялся.

— Твоя правда. Это было бы просто ужасно. — И вдруг проговорил быстро, словно повинуясь внезапному порыву: — Пойдем на Олимп. Я тоже могу удивить тебя... кое-чем.

Веселость Ариадны как рукой сняло. Не похоже, чтобы его и впрямь испугало, что она могла бы не стать его жрицей. И что он собирается показать ей? Женщину, для которой отбирал приношения? И тут новый страх затопил Ариадну. Что, если он собрался показать ей женщину, которую избрал в спутницы жизни?