К сожалению, мирное и дружелюбное настроение обитателей Ратссона не произвело впечатления на сэра Оливера и не примирило его с гнусным, как он, видимо, считал, похищением его племянницы. Дядя уже не посягал на то, чтобы вернуть ее обратно (узнав, что брак был заключен епископом Дарема и благословлен самим архиепископом Йорка, он, конечно, осознал, что не может потребовать его аннулирования), но сэр Оливер так ничего и не ответил на письмо, в котором сообщалось о благополучном рождении Эрика, и это очень огорчало и тревожило Одрис.

— Как ты думаешь, может, мы совершили ошибку, когда не назвали сына Оливером в честь твоего дяди? — спросил Хью.

— Нет, — ответила Одрис, неосмотрительно попытавшись вытащить из губ сына сосок груди, на что тот отреагировал густым и яростным ревом, заглушившим дальнейшие ее слова. Чтобы утихомирить разбушевавшегося крикуна, ей пришлось тут же предложить ему вторую грудь. Ее содержимого должно было по идее хватить для насыщения малыша, но он сосал так ревностно и жадно, что она начала испытывать боль и еще раз сменила грудь.

— По-моему, ты несколько ошибаешься в оценке его характера, — заметил Хью, явно радуясь мощи голосовых связок сына и умиленно разглядывая, с каким неистовством тот вертится на руках матери, яростно суча ножками и цепляясь ручонками за пеленки, в которые был завернут. — А вот крепышом его назвать, пожалуй, имеются все основания.

— Уж что да, то да, — торжествующе и в то же время жалобно согласилась Одрис. — Что же касается имени, я не хотела назвать Эрика в духе семейной традиции, то есть не хотела, чтобы он звался Оливером или Вильямом, как звали моего отца. Мои владения унаследует дочь или второй сын. Вот второго сына и назовем, как принято называть наследников в нашем роду. И если уж речь зашла об именах, я давно хотела спросить у тебя, Хью, почему ты не пожелал назвать сына именем своего отца. Кенорн — редкое имя, оно мне нравится, но ты, стоило мне заикнуться, так взвился…

— Пока я не буду уверен в том, что отец не виновен в страданиях, которые доставил моей бедной матушке своим внезапным исчезновением, я никого из своих сыновей не стану называть его именем, — твердо ответил Хью. — Ты ведь знаешь, что он не забрал мать из монастыря после моего рождения.

Одрис заметила, что Хью ответил на ее вопрос как-то очень рассеянно, словно думал о чем-то своем. И ее изрядно напугало выражение лица мужа, вдруг сразу посуровевшего и осунувшегося. Одрис имела полное право завещать Джернейв тому из своих детей, кому пожелает, и в том, что она хотела обеспечить достойное приданное дочери или благосостояние второму сыну, был вполне определенный смысл — таким образом заранее предотвращалась возможная вражда между сыновьями. Более того, Хью не сомневался, что теперь, когда он получил Ратссон в полное распоряжение, будущее его первенца можно считать обеспеченным. Однако, наблюдая за ребенком, барахтавшимся на руках жены, он никак не мог избавиться от горького чувства утраты, незаслуженной обиды, наносимой первенцу, и мысли его вновь и вновь обращались к отцу: кто знает, может быть ему принадлежало нечто ценное, что теперь должно принадлежать ему, Хью, а позже унаследуется вот этим парнишкой. Быть может, конечно, он ошибается, и отец беден, как церковная мышь, думал Хью, но как понять тогда ужас, которым полыхнули глаза Лайонела Хьюга, почему так боязливо трепетали его губы, шепча имя «Кенарн»? Не присвоил ли алчный род Хьюгов имущество отца, воспользовавшись его гибелью или даже доведя его до смерти, что с таких станется, ведь пытались же они оттяпать Ратссон у его дяди.

— Когда ты заговорила об отце, я вспомнил: меня, вероятно, спасло от гибели то, что я на него очень похож, — тихо сказал Хью и подробно, припоминая детали, рассказал Одрис о том, что происходило в последние минуты поединка между ним и сэром Лайонелом.

— Сэр Лайонел окликнул тебя отцовским именем, говоришь? — повторила Одрис. — И казался ошеломленным? Может, они с твоим отцом были друзьями? Или он видел твоего отца мертвым?

— Могло быть и то, и другое, — согласился Хью. — Действительно, это может быть ближе к истине, чем то, что взбрело мне в голову: что он ограбил моего отца так же, как пытался ограбить дядю. Как бы там ни было, Лайонел Хьюг, несомненно, знал моего отца. Знаешь, Одрис, теперь, когда мы уже закончили с севом, с работой в поместье и без меня можно управиться. Что, если я съезжу к сэру Лайонелу и попытаюсь вытрясти из него все, что он знает об отце: кем он, собственно, был и осталась ли у него семья здесь, в Англии?

— Нет! — воскликнула Одрис. — Ты с ума сошел! Он же снова попытается отправить тебя на тот свет!

— Зачем? — спросил Хью. — Какой ему теперь будет прок от моей смерти? Даже расправься он со мной, Ратссона ему не видать, как своих ушей.

— Ох, Хью, а не захочет ли он просто-напросто отомстить тебе за поражение на поединке? Я же знаю: ваш род и его род давно между собой враждуют.

— Боюсь, что теперь я не так уж уверен в неизбежности своей победы на том поединке, как раньше, — задумчиво произнес Хью, пытаясь воскресить в памяти все подробности баталии. Да, он яростно сражался за Ратссон, но явление Кенорна, что бы оно для него ни значило, заставило его забыть обо всех притязаниях. Мне теперь кажется… Более того, я уверен, что сэр Лайонел предпочел победе поражение, не воспользовавшись возможностью убить меня… или, точнее, Кенорна. У него прямо-таки опустились руки после того, как он назвал меня Кенорном. Он с легкостью мог расправиться со мною, когда я валялся у него в ногах. Он был рядом, я точно это знаю, потому что достал его мечом сразу, как только вскочил на ноги.

— С чего ты взял, что он мог с тобой расправиться? Может, он был уже к этому времени тяжело ранен или оглушен и пытался прийти в себя в то мгновение, когда ты поднимался на ноги? Хью, послушай…

— Я не новичок на ристалище, Одрис, — оборвал он ее, хмуря брови. — Говорю тебе, он вообще не хотел моей смерти. Он пальцем меня не тронул после того, как назвал Кенорном. Если на то пошло, он даже не сделал попытки прикрыться щитом. Именно поэтому я не мог его убить. Я не мог зарубить человека, который стоял и смиренно дожидался смертоносного удара.

Одрис чуть было не выпалила, что руководствоваться сентиментальными чувствами в мужских делах — последнее дело, но вовремя прикусила язык. Вместо этого она попыталась сменить тему разговора, надеясь, что Хью забудет о тех глупостях, которые взбрели ему в голову. Муж охотно отвечал на ее вопросы, с удовольствием качал на руках Эрика, который теперь, до отказа насытившись, сладко и безмятежно посапывал, так что Одрис смогла застегнуться и одернуть платье, но ни о чем не забыл. Позже, уже под вечер, Одрис услышала, как он советовался с Ральфом о поездке в Хьюг. Она не стала вмешиваться, поскольку надеялась, что протесты дяди подействуют на мужа эффективнее, чем ее уговоры, но уже вскоре поняла, что любые возражения Ральфа лишь укрепляют Хью в его решении.