— Ну что со мной может случиться? — спросила Одрис, весело смеясь. — На мили вокруг не найдется никого, кто бы меня не знал, и никто из них не причинит мне вреда. Это ведь не дороги Англии, по которым каждый час проходит сотня странников. — Она крепко взяла Бруно за руку. — Пойдем, брат, не хмурься. Почти всегда я беру с собой Фриту…

— Немую! — воскликнул Бруно. — Да она и не пикнет, если вдруг что с тобой случится.

Одрис снова рассмеялась.

— Зато я закричу, а Фрита очень сильна. Не брани меня, братец. Годами мне не приходилось встречать в наших местах незнакомого человека. А когда гуляю по утесам, пастухи все время перекликаются, указывая, где я нахожусь. Если меня долго не видно, кто-нибудь из них отправляется на поиски, так что потеряться мне не дадут.

Хью слушал все это не проронив ни звука. Сначала его сильно поразил изменившийся вид переодетой Одрис. Когда он в первый раз увидел ее, то она показалась бледной и внушающей жалость. Но теперь ему пришло в голову, что она как чаша из тонкого молочного стекла, наполненная красным вином. Одрис, подобно этой чаше, пылала изнутри, но красота ее была столь хрупкой и нежной, что, имей даже он на это право, то боялся бы до нее дотронуться, опасаясь разбить вдребезги. Пока эти мысли проносились в его голове, она и Бруно спорили о небезопасных скитаниях по горам.

— Одрис, тебе нельзя забираться… — Бруно, по-видимому, был не в состоянии докончить предложение и взорвался: — Проклятье на мою голову, и зачем я учил тебя лазить по скалам!

Его восклицание прозвучало как раз в тот момент, когда они входили в зал.

— Помолчи, — зашептала Одрис, — ты только привлечешь к нам внимание, что нежелательно.

Но предупреждение последовало слишком поздно. Горестное восклицание Бруно заставило оглядеться вокруг Уорнера де Люзорса, самого красивого и самого бедного из юных придворных Стефана. Люзорс не мог слышать, о чем шла речь, но сумел поймать взгляд Одрис, которым та обвела все вокруг, а также заметил недовольное выражение ее лица. И расценил это по-своему. Он был уверен, что молодая леди испытывала недовольство, попав в общество своего брата и оруженосца Эспека, местных грубиянов, и ему страстно захотелось вклиниться в компанию людей, принадлежавших к более низкому сословию.

Люзорс слыхал, что Одрис говорила о своем нежелании выходить замуж, но, подобно Стефану, он расценивал это как обычную женскую скромность или лицемерие. Что же до упомянутых ею отказов на предложения, то здесь либо она лгала, — а все женщины лгут, — либо она желала в обмен на ее значительное состояние кого-то лучшего, чем этих варваров, родившихся в глуши. Ранее Люзорс имел значительный успех у женщин и считал, что перед ним не устоит ни одна из них, не говоря уже о застенчивой, наивной девчонке, которая всю свою жизнь провела в плену северного невежества. До настоящего момента путь к женитьбе, которая дала бы ему средства к существованию, преграждали отцы или опекуны наследниц, но теперь у него была поддержка короля. Люзорс был уверен: для покорения девчонки ему достаточно лишь предстать перед ней.

Не желая лишних расспросов, он постарался исчезнуть незамеченным и ему это удалось всего за несколько минут. Люзорс не мог пройти прямым путем к своей цели, так как слуги были заняты расстановкой столов для пира, но молниеносным взглядом обнаружил свою жертву, заметив также, сияние золота на платье Одрис. Это будет хороший брак, — думал Люзорс по пути к Одрис и ее друзьям. В этой дыре можно протоптаться до тех пор, пока девчонка не забеременеет. Он разрешит сэру Оливеру остаться и править крепостью, если, конечно, старик не будет мешать. Сам же может продолжать оставаться при дворе и снова «ловить птичек» — но теперь у него будет тугой кошелек, чтобы оплачивать свои удовольствия, а не потребуется прибегать к одурачиванию лестью. Если бы Люзорс услыхал презрительное замечание Одрис о кукушке — птице, откладывающей по яйцу в чужие гнезда, и чей птенец, только вылупится из яйца, а уже выбрасывает истинных обитателей, поедая все, что приносят приемные родители в клюве, он был бы поосторожнее в своем приветствии. Разгоряченный собственными мыслями, Люзорс слегка поклонился, улыбнулся и протянул руку со словами:

— Позвольте проводить вас из этого холодного угла, молодая леди. Такая прелесть должна быть на виду у всех.

— Благодарю вас, но я предпочитаю тишину этого угла, — жестко ответила Одрис, не обращая внимания на протянутую руку. — К тому же мне не холодно.

Она не была приучена к лести, и слова Люзорса могли бы возыметь свое действие, если бы не его глаза, которые слишком уж быстро переметнулись от ее лица к богатому платью, к усыпанным жемчугом чехлам на ее косах и на пояс тонкой работы. Одрис и сама была в замешательстве, ощутив внутреннюю напряженность Хью. Глянув на него, она увидела, как его губы, на которых играла улыбка, когда он говорил с ней, сжались теперь в жесткую линию, а длинный подбородок агрессивно выдался вперед. Определенно ему не понравилось, что другой мужчина подошел к ней и говорил комплименты. Одрис испытала раздражение от признаков ревности, но не понимала, что не одни только слова Люзорса подействовали на Хью. Он видел, как глаза сэра Уорнера впились в груди и бедра Одрис, в золотые украшения ее наряда.

— О, я защищу вас от любой назойливости, — мягко полушепотом говорил Люзорс. — Со мной вам не надо робеть, хотя я нахожу это очаровательным и восхитительным. — Оставшейся без внимания протянутой рукой он сделал жест Бруно и Хью, и когда те уставились на него, сказал: — Вы можете идти. Я прослежу, чтобы молодая леди… чтобы эта молодая леди не испытывала неудобств.

— Нет, оставайтесь, — сердито произнесла Одрис, беря Хью и Бруно за запястья. — А вас, сэр, я не задерживаю и советую узнать мое имя, прежде чем отдавать приказы моим сопровождающим и посметь предположить, что вы оградите меня от неудобств лучше, чем мой дорогой брат и мой друг.

На самом деле ни Хью, ни Бруно не подавали никаких признаков повиноваться приказу Люзорса, и Одрис знала, что их не надо просить остаться. Она взяла их за руки скорее для того, чтобы Люзорс не подвергся нападению со стороны ее выведенных из себя сопровождающих, чем показать им свое нежелание расстаться с ними, а ее высокомерные слова, обращенные к Люзорсу, были сказаны с намерением отвести его гнев на себя. Он ничего не мог причинить ей, а Бруно и Хью могут пострадать, если тот пожалуется на них королю. Краска залила лицо Люзорса, а поднятая рука сжалась в кулак, однако, он не смог дать волю наполнявшей его ярости, так как справа от него раздался взрыв смеха.