— Если это правда, то это не красит Стефана, — сказал Хью. — Я во многом не был согласен с последним королем, но я не помню, чтобы Генрих когда-нибудь потворствовал убийству.

Сэру Оливеру было известно другое, но Одрис сказала:

— Это болезнь, а не преднамеренное зло. В конце правления Генрих мог отдать любой приказ и был уверен, что ему беспрекословно подчинятся, а человек, который не повинуется, будет наказан. Стефан должен многое сделать, чтобы быть таким же. — Потом она покачала головой и прикрыла глаза, вспоминая короля таким, каким она его видела: — Но я думаю, что Стефан не будет таким, как Генрих. Я вижу, что он будет метаться туда-сюда, и последнее…

— Одрис! — одернул ее сэр Оливер строго. — Девушки ничего не понимают в подобных вещах. Попридержи язык.

— Да, дядя, — кротко сказала она и наклонила голову, как будто в знак раскаяния. Она на самом деле раскаивалась, потому что знала, что дяде не нравится, когда она гостям рассказывает то, что видит в людях. Она забыла, что сэр Оливер не знал Хью, как знала его она.

Хью нахмурился, когда сэр Оливер сделал замечание Одрис, но Одрис сжала его лодыжку, и он вспомнил, что не имеет права вмешиваться в отношения сэра Оливера и его племянницы, и поэтому он сказал: — Наемники одни не могут выбить Жоффрея Анжуйского из Нормандии, и я не думаю, что Роберт Глостер поможет заставить баронов снова повиноваться.

— И Бруно так думает, — согласился сэр Оливер. — Бруно говорит, что на самом деле всю эту историю с западней придумал Глостер, который не видел другого пути, чтобы помочь своей сводной сестре Матильде, как уступить Кайе и стать предателем. Таким образом он мог очернить имя Стефана и его репутацию и при этом самому выйти сухим из воды и не потерять честь.

— Я не могу в это поверить, — медленно сказал Хью. — Я имею в виду, что Роберт Глостер выдумал эту историю. Я встречал его и знаю, что сэр Вальтер глубоко уважает графа. Я думаю что он честный человек. — Брови Хью поднялись: — И, конечно, Глостер — не глупец. Мне кажется, что вся эта история похожа на полуправду и засада была устроена Вильямом Ипрским. Он — человек, который, делая дело, не очень заботится о чести. Но я не уверен, что король был вовлечен в этот план. Но, так как засада была устроена, то Глостер вполне мог поверить, что Стефан причастен к ней и Глостер с удовольствием накинулся на нее, чтобы использовать этот повод и разрушить план короля вернуть Нормандию.

Сэр Оливер скривился:

— Если это правда, то Глостер скоро поднимет открытое восстание.

— Именно этого и ожидают шотландцы, — напомнил Хью своему хозяину.

— Я ничего не слышал от них о том, что Вы мне рассказали, но я думаю, что у них есть известия. Они намерены ждать, пока Стефан не будет вовлечен в какое-нибудь восстание на юге или в Уэльсе, и тогда они нападут на нас.

— Да, но по крайней мере, мы предупреждены — вздохнул сэр Оливер. — Я не боюсь за Джернейв. У шотландцев не хватит терпения осаждать крепость годами, а она может выстоять и продержаться несколько лет. Но земли будут разграблены, если не найдется армия, которая защитит нас. — Внезапно он поднялся: — В конце письма Бруно писал, что король с помощью архиепископа Руанского пытался примирить баронов, но я боюсь, что он не очень настойчив — я имею в виду, что он может бросить Нормандию и вернуться сюда. И, кроме того, шотландцы могут напасть на нас раньше, чем я ожидаю. А если так, то мне опять надо думать, что запасти и что продать. Я еще раз хочу поблагодарить тебя за то, что ты делился со мной увиденным и услышанным в Роксборо. Мы всегда рады тебя видеть в Джернейве, сэр Хью, и можешь оставаться столько, сколько захочешь сейчас и отныне.

Он внезапно ушел, и Хью смотрел, как он, озабоченно нахмуренный, шел большими шагами. Одрис повернулась и устроилась поближе к любимому, уронив голову ему на колени. Теплое приглашение, сделанное дядей, вызвало прилив радости, потому что она сможет свободно встречаться с любимым, и тогда утаенное чувство опустошенности, такое же, как при виде ее последнего гобелена, охватило ее.

Он слегка дотронулся до нее.

— Я бы хотел, чтобы твой дядя не говорил этого. Он, ничего не подозревая, пригласил меня и содействовал мне в краже твоей благосклонности.

Одрис подняла голову, ее глаза встретились с глазами Хью. Его самоуверенное предположение, что он был головой в их отношениях, а это было неверно и типично по-мужски, раздражало ее настолько, что на мгновение ее тяга к нему исчезла.

— Ты не крал мое расположение к тебе, — отметила она. — Я сама отдавала его тебе, и в моей воле относиться к тебе благосклонно или нет.

Она увидела его непонимающий взгляд и удивление и вздохнула: — Мое замужество и собственность зависят от воли дяди, но мои чувства принадлежат мне, и никто не может приказать, какими они должны быть. — Сказав это, она рассмеялась над собой за попытку объяснить свои чувства. Она протянула руку, чтобы дотронуться до озабоченного лица Хью: — Не беспокойся, сердце мое. Дядю Оливера беспокоят только мое здоровье и Джернейв. Можно что угодно взять или отдать — для дяди это не имеет значения.

— И даже твоя девственность?

— Коли я не могу выйти замуж за тебя, я вообще не выйду замуж. Я не представляю, как бы он мог еще узнать о моей «потере», — ответила Одрис, и у нее в голове снова возник образ единорога, собиравшегося пробить стены Джернейва, и тяжело шагающего по разрушенному нижнему двору, и тогда на глазах у нее выступили слезы.

— Одрис! — воскликнул Хью. — Что это? Дорогая, не плачь. Я найду способ…

— Нет, — прошептала она, закрывая глаза и сдерживая слезы. — Я боюсь из-за картины, сделанной мной. Она такая странная.

— Картина? — озадаченно повторил Хью. За все эти недели, пока он ожидал Тарстена, восстанавливающего свои силы и здоровье, Хью — жертва желаний и вины — забыл, что Одрис писала ему о готовом гобелене. Он запомнил, как она говорила ему о тканых картинах, которые, кажется, могли предсказывать несчастья, но он, находясь в Джедборо, прилично поездил, охотясь, и не видел никаких признаков тяжелой зимы или бедствия, а сейчас засуха уже не может наступить и повредить посевы. Кроме того, это, думал он, должно было быть связано именно с ним, или Одрис расскажет все своему дяде? Чего она боялась? Он наклонился и поцеловал ее закрытые глаза, мягко обхватил ее и усадил рядом с собой на скамейку.