Саша еще несколько слов в рукописи вроде бы сумел прочитать: «Украина», «в ночи», «ветер», «шелками»… В одном месте ему показалось, что было написано слово «колбаса». Он был удивлен.

– Белкин, скажи… При Пушкине разве уже была колбаса?

– Да она, наверное, при Иване Грозном уже была. Коптили мясо… Ее только при Горбачеве не было.

– Но она так и называлась – колбаса?

– Что ты меня все спрашиваешь?! – взвыл Лева. – Я не историк, не пушкинист и не этот… не продуктовед. Я не знаю, когда люди стали называть колбасу именно колбасою. И знать не хочу. Колбаса! Я тут с ума сойду…

– Так странно… Пушкин – и вдруг колбаса. Наверное, я неправильно прочел.

– Почему странно? Он писал о котлетах.

– Иди ты.

– Нет, писал… Чем-то там «залить горячий жир котлет…». Удивительно, – сказал Лева, – почему мне это вдруг вспомнилось. Что-то, по-видимому, бессознательно оседает в глубинах памяти.

Саша думал, что теперь Лева разговорится, но тот вновь уткнулся в свой паршивый кроссворд. Саша сходил на кухню, покурил, лег на кровать. Листал рукопись так и эдак, но делал это механически, думая о другом: Катя, Сашка, недостроенный дом… Бегство их было таким жалким, глупым. В кино бывает бегство мужественное, осмысленное; бегство, оборачивающееся стремительным нападением из засады. Миссия невозможна… Герой обводит вокруг пальца могущественную организацию, всех разоблачает и возвращается к нормальной жизни. Саша подозревал, что совсем нормальной жизни у него уже не будет, даже если Олег спасет его. Почему Лева сказал «какая наивность»? Олег конечно же спасет.

У него масса всяких знакомых. Если не получится отмазать Сашу официально, Олег сведет его с людьми, которые сделают Саше (и Леве, если Лева захочет) новые документы, изменят лицо. И уж как минимум – Олег даст денег и, быть может, сумеет спасти деньги самого Саши. «Через откаты все это можно, потом обналичим…» Над Сашей вилась муха, это его раздражало. Он хлопнул муху рукописью.

– Что ты ее так мусолишь?! – рассердился вдруг Лева: он, оказывается, наблюдал за Сашей, а Саша думал, Лева его в упор вообще не замечает. – Если это старый и ценный документ, с ним нельзя так безобразно обращаться. Ты копию хотя бы снял?!

Саша достал из кармана куртки копию рукописи, протянул Леве. Лева взял ее и саму рукопись – тоже, но взял очень осторожно, совсем не так, как Саша, а так, как брал ее сотрудник Ленинки Каченовский – будто это едва расцветший бутон розы или бомба. Хотя рукопись Леву не занимала, он все равно был очень аккуратен и почтителен с нею. Он сразу заметил, что одна страничка (девятая) в копии есть, а в рукописи – нет, и Саша объяснил ему, как это получилось, а также рассказал, что десятая страничка осталась в библиотеке.

– Восемь листов сложены вдвое, а девятый и десятый полулисты оторваны и лежали отдельно, – сказал Лева. – Это что-нибудь да значит.

– Что?

– Например, он – Пушкин или тот, кто его имитировал, – экономил бумагу. С бумагой у них, по-моему, было не очень: я как-то краем глаза смотрел одну передачу о переписке Пушкина с женой, так он в каждом письме ее просил: скажи брату, чтоб прислал бумаги…

– А ее брат торговал бумагой?

Саша невольно фыркнул, уж очень дурацкая картинка ему представилась: маленький человек в цилиндре и красавица в длинном платье на почте стоят в очереди за посылкой, потом ковыляют по улице с тяжеленными кипами бумаги на голове… «Если он всегда так много черкался – бумаги-то ему надо было до фига».

– У него, кажется, завод бумажный был, – сказал Лева. – Нет, наверное, причина все-таки не в экономии. Возможно, на оторванных половинках было что-нибудь совсем другое. Письмо, например.

– И что? – опять спросил Саша.

– Не знаю… Как неразборчиво написано! И чернила эти… Повсюду кляксы, будто кошка по листам ходила… (Слово, показавшееся Саше «колбасой», Лева без особой уверенности прочел как «награду».) Определенно это стихи, строфы отделены друг от друга, в каждой по четырнадцать строчек…

– Вот эти абзацы и есть строфы? А я думал, строфа – это четыре строчки, как куплет.

– Ты меня сбил, – сказал Лева, – я теперь уже не уверен, что это называется строфой. Я же не гуманитарий. Ну да ладно. Нужно начинать с имен собственных.

– Вот, я уже начал. – Саша ткнул пальцем. – «Фебъ». «Украйна».

Лева одобрительно кивнул, но велел Саше не тыкать грязными пальцами в рукопись и вообще не трепать ее – она и так вот-вот развалится, – а работать с ксерокопией. Саше странно было это слово – «работать», но он послушно спрятал подлинник, обернув его для надежности в полиэтиленовый пакет. И они склонили головы над копией.

– «Лепажъ», – прочел Саша. – Это кто?.

– Пистолет, кажется… А вот тут, смотри… «Нитчеанец». – Лева хмыкнул, – Никакой это не Пушкин. Новодел, как ты выражаешься.

– Почему?!

– Это, скорей всего, о Ницше. Я, конечно, человек невежественный, не лучше тебя, но все-таки знаю, что Ницше жил значительно позднее Пушкина.

– Ну пусть не Пушкин. А за что они нас мочат?

– Спроси что-нибудь полегче…

– Ты согласен, что нам надо дождаться моего товарища?

– Нет, не согласен.