– Сколько лет?

– Тринадцать. Я…

– Тринадцать. Прекрасно. Это и будет твой номер. Как удачно, что номер тринадцать как раз свободен. Я люблю совпадения. Ты теперь Тринадцатый.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Я - Тредэйн ЛиМарчборг, сын благородного ландграфа Равнара ЛиМарчборга. Я…

– Ты еще научишься мириться с тем, чего нельзя изменить, тринадцатый. Самые разумные из наших постояльцев именно так и делают. Я буду рассматривать такой подход как признак зрелости.

– Послушайте, это не шутка и не игра. Это… - Тредэйн вспомнил слова отца.
– Насилие над справедливостью.

– Справедливость - весьма расплывчатое понятие, Тринадцатый. Ты еще поймешь это, если проживешь достаточно долго.
– Откинувшись на спинку стула, офицер небрежно приказал: - Этого к полам.

– К полам?
– Для Тредэйна это слово ничего не значило, но конвоирам все было ясно. Его вывели из комнаты и провели по гранитному лабиринту в дальнюю галерею. Там мальчика освободили от наручников и передали низкорослому надзирателю с лицом хорька, который провел Треда в пустую камеру, втолкнул внутрь, запер дверь и удалился.

Тредэйн осмотрелся, не испытывая при этом особого любопытства. Помещение, хоть и тесное, было вдвое больше его камеры в Сердце Света. Здесь имелись: соломенный тюфяк, ведро, криво сколоченный маленький стол, трехногая табуретка, кувшин для воды и чашка. В крошечное незарешеченное окно был виден унылый, пустой в это время дня двор. Ни очага, ни жаровни. Ни лампы, ни свечи. Вместо двери - стальная решетка, сквозь которую из коридора можно в любое время наблюдать за происходящим в камере. Здесь на него могут смотреть, когда он ест, спит, облегчается… днем и ночью никуда не деться от посторонних взглядов.

Должен быть выход.

Сделать отмычку. Справиться с охраной. Переплыть озеро Забвения.

Из крепости Нул не бывает побегов.

Значит, это будет первый.

Надо было сосредоточиться на этой мысли и, по возможности, отогнать все остальные.

В Сердце Света заключенные проводили дни в одиночестве в крошечных камерах. В крепости Нул были другие порядки.

Через пару часов в коридоре появился похожий на хорька надзиратель, отпер дверь и объявил:

– До конца второй смены еще три часа. Нечего даром терять время. Поднимайся, Тринадцатый.

Тредэйн, растянувшись на тюфяке, молча смотрел в потолок.

– Подъем. За работу, парень. Сегодня моя команда перевыполнит норму.

Тредэйн внимательно изучал беленый камень.

– Я сказал, моя команда перевыполнит норму. В этом месяце я заработаю рекомендации и свидетельство, точно говорю. Ты хоть представляешь, что это значит?

Тредэйн не имел ни малейшего представления ни о каких свидетельствах. Он молчал.

– Это значит - признание, мой мальчик. Это значит - продвижение по службе, это значит - я еще на шаг продвинусь к своей цели. К какой цели, спросишь ты меня?

Тред не знал, но и спрашивать не собирался.

– Начальник блока, - поведал ему Хорек.
– Я к этому готов, я это заслужил, и теперь мой черед. Начальство меня заметило, назначение, можно сказать, уже у меня в кармане, если только все пройдет как надо. Все должно быть безупречно, понял?

Тредэйн начинал понимать.

– Я рассчитываю, что мои полы приложат все возможные усилия.

Полы?

– Не забывай, есть и другие блоки. Тебе повезло попасть сюда, но это легко изменить.

Повезло…

– Учти, ты идешь на Костяной Двор!

Костяной Двор?

– Ну, поднимайся!

Тредэйн не шевельнулся, и раздосадованный надзиратель шагнул к нему, чтобы силой стащить с тюфяка.

Тред позволил выволочь себя из камеры, протащить по пустому коридору и вытолкнуть на окруженный стенами двор, где под надзором стражников трудились заключенные. Вооруженная до зубов охрана казалась нелепой и ненужной на фоне унылой покорности узников, но Трейн не обратил на это внимания. Пораженный взгляд мальчика был прикован к стоявшему посреди двора большому железному котлу. На мгновение время обратилось вспять, и он снова смотрел с высоты на площадь Сияния, где пылал огонь и бурлила вода…

Сильный пинок вернул его к реальности.

– Шевелись, - приказал Хорек. Не получив ответа, он покосился на застывшее лицо арестанта, увидел выражение ужаса, проступившее сквозь маску безразличия, и успокоительно хмыкнул: - Не бойся, мы тут живьем заключенных не варим. Если, конечно, они ведут себя как следует, выполняют норму и слушаются своего надзирателя. Это просто Костяной Двор, парень, здесь разрубают трупы, добела очищают кости, сушат их, потом толкут в порошок и отправляют на фарфоровый завод.