— Обмозговать надо, — повторил он. — Приходите-ка лучше завтра.

— Сегодня.

— Полегче, мэм. Разве я сказал, что вообще собираюсь ее продавать?

— Четыре шорна.

У жены Ярна отвисла челюсть.

— Бери! — прошептала она.

— Ты, женщина, не встревай! — Ярн, поглаживая кружку, изобразил на лице многозначительную задумчивость. — Наутро приходите, — наконец решил он. — В таких делах спешить не след. Только глядите не вздумайте ночевать на улице.

Губы Снарп вытянулись в тонкую нить.

— Я — Исполнитель Воли Избранных, и я требую.

— Говорите, из Избранных? — Ярн недоверчиво окинул взглядом хрупкую фигурку гостьи.

— Я Гончая. Предлагаю вам четыре шорна. Отдавайте лошадь добром, иначе возьму силой.

Ярн поднялся и теперь стоял, возвышаясь над Снарп как гора.

— Вот оно как, мэм? Надумали потягаться со мной да моей женушкой? В одиночку-то? — Он снисходительно усмехнулся.

«Женушка», в отличие от мужа, не сочла ситуацию забавной.

— Это ж надо, какая нахалка!

— Итак? — бросила Снарп.

— Сказал же, подумать надо. Приходите завтра и деньги приносите. — Что-то в выражении лица гостьи заставило его добавить: — А если задумали что недоброе, лучше сразу выкиньте из головы. Тут соседям завсегда помогают, а вот чужих не любят. Далеко не уйдете.

Снарп выглянула за дверь. У дома к тому времени собралась внушительная толпа зевак. С решительными действиями пока придется повременить. Снарп молча прошла к двери.

— Придурошная какая-то, — высказала свое мнение жена Ярна. — Ты глянь, как одета. А как говорит-то. Точно, у ней достанет ума переночевать на улице, вот увидишь.

— Молчи, ты, женщина, — без особого успеха пытался унять ее Ярн.

— Сам помалкивай! Она сколько тебе давала за этот травяной мешок, а? Четыре шорна! Так нет же, ты у нас слишком умный. Такой умный, что сам себя перехитришь!

Только Снарп вышла за дверь, как за ее спиной разгорелась неистовая перебранка.

На улице было холодновато, солнце уже клонилось к горизонту. Время было позднее, и Снарп чувствовала, что проголодалась. По крайней мере с десяток сельчан из любопытства слонялись возле своих домов и наверняка не отказали бы ей ни в ужине, ни в ночлеге. Но Снарп во всем привыкла рассчитывать только на себя, и потому спустилась к Даскильской Стремнине. В некотором отдалении за ней следовала группка местных ротозеев.

Чем ближе они подходили к запруде позади дамбы, тем заметнее становилось в их рядах некое волнение, которое усилилось, когда она села на бережок и достала леску с крючком.

Сельчане столпились в кружок, бурно обсуждая возникшую ситуацию, и, приняв какое-то решение, направились к незнакомке. Внимание Снарп, казалось, было полностью приковано к рыболовным снастям, словно она и не подозревала о приближении встревоженной делегации. Однако каждый мускул ее тела напрягся, а жилистая рука застыла в паре дюймов от рукояти ножа.

Вопреки ожиданиям, сельчане были настроены миролюбиво.

— Рыбачить собрались, мэм? — довольно любезно поинтересовался один из них.

Снарп наклонила голову.

— Не лучшее место, доложу я вам. — Его спутники энергично закивали. — Право слово, не лучшее. Зачем их тревожить без нужды?

— Их? — не поняла Снарп.

— Ну да, их. — На лицах сельчан отразились испуг и печаль. Снарп впервые с начала разговора подняла желтые глаза на непрошеный эскорт. Те обеспокоено уставились, в свою очередь, на нее.

— Лучше бы вам уйти, мэм. Не бойтесь, голодной не останетесь. Пойдемте с нами.

— Зачем?

— Место тут уж больно лихое, особливо для нездешних. Непривыкшие они к чужим-то. Как пить дать проснутся. Да тут еще эта зверушка у вас на плече. А ну как выйдут полюбопытствовать?

— Объясните.

— Гляньте в запруду и сами все увидите.

Снарп прищурилась, защищая глаза от предзакатных бликов на поверхности воды, и разглядела на дне множество недвижных серых предметов. Поначалу она приняла их за камни, но, присмотревшись повнимательней, поняла, что это человеческие тела — полуразложившиеся, распухшие, одним словом, трупы. Выходит, сельчане не хоронили своих мертвых, а попросту сбрасывали их в Даскильскую Стремнину. Снарп ничем не обнаружила охватившего ее презрения. И уже была готова отвернуться, как вдруг заметила какое-то движение. В чистой воде запруды мелькнула серебристая рыбешка, и, словно откликнувшись на это проявление неугомонной жизни, одна из серых фигур шевельнулась, подняла длинную, покрытую тиной руку, раскрыла костлявую ладонь с бахромой отставшей кожи и вяло попыталась поймать нарушительницу покоя. Та в испуге унеслась прочь. Труп, как бы провожая ее взглядом, медленно повернул голову, так что стала видна цепочка белых позвонков, потом посмотрел наверх, обратив то, что осталось от его лица, к стоявшим на берегу людям. Долгое время сидел, вперившись в них пустыми глазницами. Медленно поднял руки в невысказанной мольбе, беспомощно сгибая пальцы. И вот уже другие мертвецы очнулись, зашевелились, стали всматриваться. Степень распада тел была неодинаковой: какие-то успели превратиться в скелеты, другие лишь чудовищно раздулись. Были и практически нетронутые тленом: в полном одеянии, с отчетливыми чертами и мягко струящимися в воде прядями волос. Черные как вороново крыло локоны одной девушки выбились из прически и теперь обрамляли лицо, подобно темному облачку. У некоторых сохранились глаза, и это, пожалуй, было страшнее всего. Незрячие белесые глазные яблоки производили особенно жуткое впечатление. И уж совсем становилось не по себе при виде того, как меняется выражение мертвых лиц, смотревших снизу вверх с непонятным, неизбывным томлением. Зрелище это было и отталкивающим, и притягивающим одновременно. Руки тянулись к живым — целый лес рук, покачивающихся, будто заросли тростника.

Безучастно глядя в лица оживших мертвецов, Снарп ждала разъяснений.

— Поняли теперь, мэм, почему тут дурное место? — спросил человек, который первым к ней обратился. — Вид живых, и уж тем паче нездешних, завсегда их будоражит. Кто их знает, вылезут еще посмотреть поближе, узнаете тогда, почем фунт лиха. Давеча вон других пришлых об этом предупреждал, теперь вот вам говорю.

— Пришлых? Когда они были? — насторожилась Снарп.

— Да вчера поутру. Только спешили больно, ну и правильно, так ведь? Четверо их было, точно четверо.