Тихо было в ночном лесу. Духи безмолвствовали, некроманты пребывали в зачарованном состоянии, но в этой тишине ощущалось интенсивное общение, в результате которого все вызванные духи поднялись тихо, как туман, и облаком поплыли к развалинам Слекьи.

Казалось, что бесплотные духи движутся медленно, но буквально через несколько минут они уже были у лагеря грейслендцев. Слабое холодное свечение распространилось над лагерем, в ночи послышались окрики часовых, за ними раздалось пронзительное ржанье испуганных лошадей. Почти в то же самое мгновение полуодетые грейслендские солдаты повыскакивали из своих палаток с ружьями в руках и нос к носу столкнулись с бесплотными духами. Поднялась беспорядочная стрельба, крики превратились в стоны, когда светящийся клубок сжал несколько фигур в серой форме, которые тут же рухнули на землю. Ружья палили без толку, а вопли усилились, когда последние тлеющие угольки брызнули фонтаном из многочисленных кострищ и обрушились на стены и крыши грейслендских палаток.

Языки пламени лизали брезент, подпрыгивая ввысь и перескакивая с одной крыши на другую. За считанные секунды огонь охватил палатки, и они запылали так же, как несколько часов назад пылала деревня Слекья. Закричали солдаты. Выскочив из палаток, охваченные пламенем, они заметались в панике, пока не свалились в снег. Руки призраков поднимали сгустки пламени вверх, и огненный дождь проливался на головы грейслендцев. В ужасе солдаты бежали к лесу, ища укрытия, привидения следовали за ними, сея безумие. Волосы и одежда загорались, ветер доносил запах жареного мяса.

Оружейные залпы едва ли тревожили ряды духов. Пули пролетали сквозь них, не причиняя вреда, а огненный дождь продолжался литься с неба, и от хваленой грейслендской дисциплины не осталось и следа. Последние защитники лагеря кинулись к лесу, их преследовала светящаяся орда.

Лизелл почувствовала, как сильно сжали ей руку. Она повернула голову в сторону темного пятна, что было Гирайзом.

— Пора, — прошептал он.

Ей не нужны были дополнительные объяснения. Грейслендцы оказались дезорганизованы, и их опасность стала равна нулю. Брюжойский тракт больше не охранялся, и дорога на север была относительно свободной. Им подвернулся шанс, возможно, единственный.

Она бросила прощальный взгляд на некромантов, оцепеневших вокруг огня. А духи мщения, вызванные этими людьми, делают различия между грейслендскими солдатами и вонарскими гражданскими лицами? Мраморные лики не давали ответ на этот вопрос.

Она взяла Гирайза за руку, и они на ощупь пошли назад, к своим саням и привязанной к дереву лошади. Пока Гирайз ее запрягал, Лизелл собрала немногочисленные вещи, лежавшие вокруг прогоревшего костра, и погрузила их в сани. Занимаясь своим делом, она зорко оглядывалась по сторонам, но не увидела ни одного бесплотного духа.

Все было готово к отъезду. Лизелл залезла в сани. Гирайз направил лошадь к дороге, после чего уселся на свое место. Отдаленные голоса и стрельба эхом откликались в лесу, но Брюжойский тракт свободно простирался перед ними, пустынный в блеклом лунном свете.

Не такой уж и пустынный. Молчаливая, прозрачная, но хорошо видимая фигура парила над дорогой — ребенок, мальчик лет шести или семи, с пухлыми щеками и густыми волосами, подстриженными под горшок. Терзаемая страхом и жалостью Лизелл посмотрела в мертвые детские глаза и увидела в них ужас, значительно превосходивший ее собственный.

Призрак ребенка медленно плыл в сторону от дороги. Гирайз на мгновение замер, затем пришел в себя и дернул вожжи. Сани тронулись с места, направляясь на север.

Летнее солнце раскалило город Ширин. Было слишком жарко, чтобы наслаждаться теплом, и все окна Республиканского Комплекса были распахнуты настежь, как приглашение для несуществующего ветерка. Одно из этих распахнутых окон на третьем этаже принадлежало Министерству иностранных дел. В нем, как портрет в раме, видна была худая, узкоплечая фигура с бледным лицом. Замминистра во Рувиньяк стоял, глядя на юго-восток, но не видел ни столичного города, ни окаймленных деревьями широких бульваров — внутренний взор его был направлен к границе с Гарестом. Он старался подсчитать, сколько там сосредоточено войск Грейслендской империи. Конечно же, много. Прославившихся своей дисциплиной. Хорошо экипированных. И они ждут только команды, чтобы пересечь границу и вторгнуться на территорию слабо защищенного Вонара. Команды, которая последует в лучшем случае через несколько дней.

Гарест теперь стал частью империи. А значительный процент населения тихой вонарской провинции Иленс связан узами кровного родства, единством языка и традициями с Гарестом, частью которого Иленс был всего лишь триста лет назад. Разумеется, все здравомыслящие гарестцы по обе стороны границы мечтают о воссоединении своей разрозненной земли; исходя из этого, от правительства Вонара настоятельным образом требуется без промедления вернуть провинцию Иленс истинным и законным владельцам. Таков был смысл официальной ноты, на которой стояла печать Гарестского парламента и знак Вечного Огня Грейслендской империи и которая адресовалась президенту и конгрессу Вонара. В письме не были изложены конкретные требования, но его назначение было понятно: отказ удовлетворить требование непременно приведет к войне, в которой Гарест непременно примет поддержку грейслендских братьев из Великой империи.

В письме не упоминался очевидный факт, что удовлетворение требования приведет к новым, еще более возмутительным требованиям.

Вонарское правительство потребовало время на размышление, и это время уже пошло. Возможно, это купит им несколько недель мира, но, в конце концов, Вонар неминуемо отдаст Иленс Гаресту. Эта уступка только на время отсрочит вторжение. Закаленные в боях грейслендские войска нанесут удар в самое сердце Вонара, вероятно, они дойдут до Ширина за несколько дней. И что потом? Вонар перестанет существовать, его национальные институты, по сути, закроются, останутся только вывески. Вечный Огонь будет гореть, расползаясь, пока не сожжет весь мир. И нет никакой возможности эффективно защищаться, неоткуда ждать помощи, нет никакой надежды, кроме разве что самой ничтожной и маловероятной.